Микула закрыл глаза.

— Ничего.

— Микула.

— Ничего, кроме нитки.

— Серый из-за нитки пришёл?

— Не знаю.

— Врёшь?

Он открыл глаза. Лицо было усталое, больное и слишком взрослое для пятнадцатилетнего парня.

— А ты всегда правду говоришь, когда собираешься кого-нибудь спасать?

Я замолчал. Спасать, значит. Он не говорит, чтобы меня спасти. Офигеть. Интересно, от чего?

Крест Леонтия под рубахой холодил грудь. Шнурок тянул чуть сильнее, чем надо. Леонтий стоял у огня и смотрел на нас обоих.

— Хорошая компания, — сказал он. — Один мёртвый, и два полумертвых, прогнали того, кто мог все исправить.

— Помолчи, — сказал я.

— Я теперь только и могу, что говорить

Ночь была длинной и морозной.

Микула лёг спиной ко мне. Красную нитку он держал под рубахой. Думал, не видно.

Леонтий сидел у костра, пока пламя не стало углями. Я хотел спросить, видит ли он сны. Не спросил. Вместо этого считал. Сколько еды. Сколько соли. Сколько дней до Перводрева. Сколько болезнь даст нам времени. Сколько раз можно не заходить к людям. Сколько раз Микула соврёт про нитку. Сколько раз я сделаю вид, что верю.

Счёт шёл легко. Вероятно, вместе с покровительством Числобога я получил и способности к устному счету, а может даже и к геометрии. Попытался припомнить какую-нибудь теорему, но вспомнилось только что-то про Пифагору, крысу, штаны и биссектрису. Или гипотенузу. Я их еще в школе путал.

Я повернулся на бок. Перед глазами всплыл Леонтий, подставляющий горло.

А потом серый. Потом, жена и дети. Я долго лежал и слушал, как в лесу где-то далеко кашляет кто-то, кого там точно не было. Я тогда еще не встречал леших.

Под утро я всё-таки провалился в сон, как в чёрную дыру.

Меня разбудил холод. Костёр умер. Снег вокруг привала был серым. Я сел и сразу понял, что-то не так.

Микулина лежанка была пустая. Плащ лежал на месте, котомка — на месте. Даже маленькая щепка, которую он вечером крутил в пальцах, валялась возле углей. Микулы не было.

— Микула, - сказал я тихо. Вдруг просто по нужде отошел, а я паникую.

Потом громче:

— Микула!

Лес ответил снегом посыпавшимся с веток. Я бросился к его лежанке. Снег там был примят телом. Видно было, где лежала спина, где были ноги, где рука сжала край плаща.

Но следов ног не было. Ни влево, ни вправо. Никуда. Он не вставал. Не уходил. Его просто не стало.

— Леонтий!

Шнурок у меня на груди был холодный. Слишком холодный.

— Леонтий!

Никто не ответил. Я был один. Совершенно один в зимнем чужом лесу.

Я выбежал на край привала, обошёл костёр, кусты, корни, старую колею, место, где ночью стоял серый.

Снег был пуст. Только у самого края света от мёртвого костра темнел один отпечаток босой человеческой ступни.

Я побежал. Не туда, куда вели следы. Потому что никаких следов не было.

У костра остался один отпечаток босой ступни. Один. Без второго. Без волока. Без крови. Без Микулиного шага рядом. Я рванул между деревьями.

Через двадцать шагов дыхание стало серым, левая рука перестала слушаться, а снег под ногами потемнел. Я упёрся плечом в сосну. Там, где ладонь коснулась коры, проступила белёсая плёнка.

Под ногтями снова выступил серый налёт. Я соскрёб его ножом. Он появился снова.

— Потом, - решил я.

Справа мелькнуло тёмное. Я бросился туда, упал на колено, разгрёб снег. Сухая ветка.

— Микула!

Ответа не было.

Я сделал ещё несколько шагов и остановился. Лес был целый. Ни сломанной ветки, ни примятого куста, ни следа. Шнурок дёрнулся.

Из серого дыхания выступило лицо Леонтия. Бледное, рваное. Возле привала его глушило почти полностью, но чем дальше я уходил, тем лучше он проступал в реальности.

— Жив, — сказал он.

— Где?

— Его переставили. Ты в тавлеи играешь? Как шашку.

— Куда?

Он повернулся к елям.

— Туда.

Я побежал.

Снег скоро стал слишком ровным: ни звериных следов, ни птичьего шума, ни обычного лесного шороха. На нижней еловой лапе висел клочок серой шерсти. Под корнем лежал волчий клык, перевязанный кожаной полоской. Рядом отпечаталась большая лапа с косой чертой.

Велесовы. Какие интересные звери. Прямо столько улик. Что глупый человек точно увидел и понял, что это именно они. Я шагнул к отпечатку.

— Стой, — сказал Леонтий.

Я присел. Сверху снег был свежий. Под ним наст примят сапогом, а вовсе не звериной лапой. Клык привязали недавно.

— Ложный след, — сказал я.

Леонтий показал правее.

Между двумя елями нашлась яма под лапником. Я сунул руку внутрь. Снег был слежавшийся, продавленный телом. Кто-то сидел здесь долго. Смотрел прямо на наш костёр. В яме лежали уголь, крошки хлеба, ворсинка верёвки. У корня остался след сапога.

Нас пасли. Пока мы спали, кто-то сидел здесь, мерз и ждал.

— Борята? — спросил Леонтий, которому мы уже успели рассказать нашу предысторию.

— Его люди. Или те, кому он продал дорогу.

— Микула жив, — сказал Леонтий. — Он меня к шнурку привязывал. Я теперь чувствую его сердце.

— Тогда быстрее.

Я побежал. Леонтий рвался рядом белыми клочьями. Я дважды падал. Слева мелькнуло красное. Я бросился туда. Короткий волосок красной нитки. Под ним снег был серым, но в крошечном кружке виднелась живая земля. Я спрятал ворсинку за пазуху.

Мы пошли еще быстрее.

Лес стал тише. Ветки висели неподвижно. Снег не скрипел под ногами, а глухо проминался.

Впереди выросли три ели из одного корня. Между ними — круг тёмной земли без снега. На коре зарубки.

Три тройки в столик. Три таких столбика У края круга темнел тот же босой след. Снова один, без пары.

Леонтий стал видимее. Его лицо наконец держалось.

— Там уже не наш мир, — сказал он. – Я вижу.

- А какой?

- Похожий. Но другой.

Я шагнул в круг. Снег пропал. Меня бросило вперёд. Я ударился плечом о корень, перекатился и вскочил уже в другом лесу. Сером.

В центре поляны горел костёр. Не яркий. Серый как и все здесь, будто в черно-белом фильме середины прошлого века. Хреново дальтоникам, если они всю вою жизнь видят мир именно так. Пламя стояло низко, почти без дыма, от него пахло горячим железом и мокрой золой.

Вокруг костра шли места.

Двадцать семь. Не лавки и не камни. Круги утоптанной земли, ничем особо не обозначенные. На одних стояли волхвы. Другие пустовали. Над пустыми висели полутени: не люди и не мёртвые, обрывки лиц, рук, волос, старых голосов. Они не двигались, пока я смотрел. Стоило моргнуть — меняли позы. Одно место было чуть шире остальных.

На нём сидел Микула. Живой и цветной. Руки развёрнуты в стороны и связаны красными и серыми нитями. Нити уходили в землю. На запястьях уже проступила кровь. Под левым ухом чёрная жила спустилась к вороту и сильно дрожит. Лицо белое. Губы синеватые. Застудят мне снова пацана, сволочи. Еще соплей в добавок к проказе не хватало.

За его спиной висела полутень. Большая. Тяжёлая. Не с лицом, а с очертанием плеч и рук. От неё тянуло землёй, хлебом и старой кровью. Место волхва Рода. И это место уже тянуло к себе Микулу.

Вокруг костра стояли волхвы других богов. Это было ясно и по ним самим, и по знакам. У некоторых они были металлические, у других деревянные или костяные. У некоторых вырезаны прямо на лбах. Вон, у того, худого, знак один в один как моя метка. Сразу ясно чей волхв.

Седой старик с железным посохом стоял у огня первым. На груди у него висел знак Сварога: чёрный металл, прокалённый по краям. Правая кисть была в старых ожогах, но пальцы держали посох крепко. Вероятно, главный.

Волхв Мораны стоял слева от костра. Белые губы, сухие пальцы, меховой воротник, покрытый инеем. Под ногтями темнеют серые пятна. Он смотрел на Микулу так, как смотрят на больного, которому уже назначили день эвтаназии.

Волхв Велеса был справа. Широкоплечий, в тёмной шерсти, с костяными подвесками на ремне. В его тени иногда поднималась волчья холка.