Каждое слово было как ржавый гвоздь под язык. Но так нужно. Чем больнее я им сделаю сейчас, тем легче они переживут весть о моей смерти.

— Это из-за кредита? — спросила она вдруг.

Я молчал.

— Ты решил наказать нас за то, что я не хочу ставить квартиру под твои авантюры?

Вот оно. Последняя настоящая ссора. Последняя правда. Пусть и лживая. Я мог бы сказать: «Нет». Мог бы сказать: «Ты была права». Мог бы сказать: «Я идиот». Мог бы сказать: «Я люблю тебя». Нельзя.

— Думай как хочешь, — сказал я.

— Пап, ты больной? — спросила Варя.

Да, родная. Больной. Мёртвый. Должник бога. Идиот.

— Нет. И отойди от машины! Как вы все меня задолбали!

Марина подошла ближе.

— Открой дверь. Сейчас.

— Нет.

— Мы поговорим.

— Не хочу.

— Ты ведёшь себя как мразь.

Я заставил себя улыбнуться. Как можно более мерзко.

— Я такой, да.

Она ударила ладонью по стеклу.

— Да что с тобой?!

— Отойдите от машины.

Кирилл сделал шаг вперёд.

— Пап, хорош. Открой.

Я посмотрел на сына. Он был выше, чем я помнил. Уже почти мужчина. Ещё почти мальчишка. Я не увижу, каким он станет. Никогда не скажу ему всего, что должен был сказать. Не научу. Не извинюсь. Не обниму по-человечески.

Где-то внутри мира громко щёлкнули костяные счёты. Я включил передачу.

— Отойдите, — сказал я. — Быстро.

Марина смотрела на меня так, будто видела впервые.

— Я тебя ненавижу, — сказала она.

Я кивнул.

— Имеешь право.

— Нет. Ты не понял. Я правда тебя ненавижу.

— Хорошо. Так и надо.

Варя всхлипнула. Кирилл вдруг сказал зло, громко, по-мальчишески жестоко:

— Ну и езжай один! Нам без тебя спокойнее!

Вот оно. Последнее слово сына. Что-то внутри оборвалось. Хорошо. Пусть так. Главное — живой. Я нажал на газ. Машина тронулась. Марина отступила. Варя закрыла рот рукой. Кирилл стоял с поднятым подбородком, злой, растерянный, но живой.

Я выехал на дорогу. Телефон зазвонил почти сразу. Марина. Я не взял. Зазвонил снова. Не взял. Сообщения посыпались одно за другим. Я не смотрел. Если посмотрю — поверну назад.

Ехал и плакал. Некрасиво, не как суровые мужики в кино пускают скупую мужскую слезу. С соплями, стиснутыми зубами, дрожащими руками и громким воем.

Поворот появился впереди. Тот самый. Фура шла по встречной полосе. Огромная, слепящая, равнодушная. Вода лежала на асфальте тонкой плёнкой.

— Живите, — сказал я.

Машину повело. Руки сами дёрнули руль. Тело ещё пыталось жить. Тело вообще упрямая скотина: ему плевать на сделки, богов и чувство вины. Но дорога уже взяла плату. Фура выросла передо мной стеной.

Удар.

Металл вошёл в металл так, будто мир сломал себе позвоночник. Ремень врезался в грудь. Рёбра хрустнули. Руль ударил в тело, и внутри что-то лопнуло — горячее, мокрое. Во рту стало полно крови, она сразу хлынула в горло и наполнила легкие. Где-то рядом шипел пар. Пахло бензином, дождём и свежим мясом.

Я висел в ремне, чувствуя, как тепло уходит из меня на мокрый коврик. В темноте щёлкнули счёты.

— Принято, — сказал Числобог.

Я хотел ответить: «Пошёл ты». Не успел. Смерть оказалась не пустотой. Смерть оказалась рывком. Будто ледяные пальцы вошли под рёбра, ухватили за то, что не должно иметь формы, и выдернули меня из сломанного мяса. Тело осталось в машине, а меня протащило сквозь узкую щель между мирами.

Там не было света. Там были нити. Миллионы нитей. Они рвались, связывались, гнили, горели, звенели. По ним бежали лица, города, крики, рождения, измены, клятвы, ножи, колыбели, пожары, поцелуи, виселицы, детский смех.

Потом я услышал голос. Но не старческий и одновременно очень уверенный голос Числобога.

И тут меня рвануло вниз. Камень пошёл в чёрную глубину, я — за ним.

Вода забила рот, нос, горло. Лёгкие дёрнулись за воздухом и получили ил. Свет наверху смазался в мутное пятно. Вот и всё. Вторая смерть за вечер. Насыщенный график.

«Не хочу…»

Голос прозвучал внутри. Молодой. Сорванный. Захлёбывающийся. Не мой.

«Не хочу… не хочу… не хочу…»

Святослав Мерович. Княжич. Последний.

Я не увидел его душу. Я почувствовал, как она вырывается из тела. Будто в груди распахнулась дверь, и сквозняк потащил наружу что-то тёплое, живое, перепуганное. То, что не хотело умирать. То, что уже умирало. И вместе с ним потянулось время.

Вода замедлилась. Пузырьки у лица повисли в чёрной мути. Камень всё ещё тянул вниз, но теперь — медленно, как во сне. А потом чужая жизнь ударила в меня. Не воспоминаниями — осколками.

Мать Святослава — княгиня Яромила. Тёмная коса. Запах мяты и воска. Отец — князь Радогост. Шрам на щеке. Серебряное кольцо со знаком меры: круг, перечёркнутый четырьмя резами.

Меров — деревянный детинец над Мерянкой, тёмные боры, болота и слишком древняя кровь для такого малого города. Сновск — ненависть под улыбками. Моранов – извечный открытый враг. Велесак – зависть и желание урвать кусок пожирнее. Чернигов — пиры, родичи, странные взгляды поверх кубков. Киев — далеко, высоко, опасно даже в слухах.

И имя. Борята Снович.

Память Святослава дёрнулась от него, как от удара.

Дядька при дворе. Старший над малой дружиной. Человек, который учил Святослава держать нож, смеялся с ним на охоте и однажды сказал: «Не всякий, кто кланяется, голову склоняет. Некоторые просто ближе к горлу подбираются».

Хороший совет. Жаль, что Святослав не применил его к самому Боряте.

Потом — ночь. Запах дыма, удар по затылку, верёвка, кляп, чужие руки.

Голос Боряты рядом:

— Быстрее. До рассвета он должен быть в воде.

Другой голос:

— Давай просто пырну?

— Я сказал в воду! Не думать! Делать!

- А вдруг мера…

- Вот и поспеши!

И следом — знание. Кровное. Не из книги, не из урока, а из самого мяса рода. Сила Меровичей.

Они не правили временем. Числобог не соврал. Время было зверем — старым, голодным, слепым. Его нельзя было оседлать. Можно было только сунуть руку ему в пасть и заплатить. Числобогу. Чтобы тот спустил своего зверя с поводка.

Первая плата — собственная боль. Малая — будто игла под ноготь. Чуть больше — кость, которую выворачивают из сустава. Серьёзная — кровь из носа, судороги, чёрная пустота за глазами. Большая — смерть. Не всегда своя. Взятая у другого и отданная по древнему уговору.