Не было ножа.

Была боль, шкуры и старик, который сидел у очага так спокойно, будто снаружи ходили не люди Боряты, а сосед за солью.

Голоса приблизились.

— Здесь след крутили, говорю тебе.

— Тут всё зверьём истоптано.

— Собака брала.

— Собака и к моему сапогу брала, когда я салом капнул. Что теперь, меня топить?

— Заткнись.

Микула побледнел. Горыня медленно взял щепоть золы и бросил в огонь. Дым поднялся густой, белёсый. Запах стал сладковатым, сонным.

Снаружи жалобно заскулила собака.

— Не идёт.

— Тащи.

— Сам тащи, если такой умный.

Шаги приблизились ещё. Через щель под шкурой я видел край сапога. Совсем близко. Достаточно, чтобы человек, если наклонится, заметил вход.

Сердце колотилось так громко, что я был уверен: услышат.

Горыня начал тихо постукивать пальцем по полу. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три. Не песня, не заклинание, а будто старик считал удары чужого внимания и сдвигал их в сторону.

Сапог за щелью остановился.

— Тут что?

Я задержал дыхание.

Микула сжал сулицу так, что побелели пальцы.

Второй голос сказал:

— Корень. Пень. Дыра лисья, может. Ты княжича под каждой кочкой искать будешь?

— Борята сказал…

— Борята сказал найти след. След ушёл к болоту. Пошли, пока он с нас шкуру не снял за то, что мы с пеньками беседуем.

Шаги стали тише. Собака ещё раз жалобно фыркнула и резво убежала вдаль. Мы молчали ещё долго.

Первым выдохнул Микула. Я — вторым. Горыня не выдохнул вообще. Возможно, он и не дышал. Из принципа. Или природной вредности.

— Родова укрывка, значит, — сказал я тихо.

— Фокус, — буркнул Микула, но уже без злости.

Я посмотрел на него и впервые в этом мире нормально улыбнулся.

— Хороший фокус.

Мальчишка криво ухмыльнулся в ответ.

Горыня поднялся и завесил вход плотнее.

— Теперь слушай, княжич. До темноты ты лежишь. Ночью уходишь.

— Куда?

— Отсюда. В Меров не пойдёшь.

Меров.

Не мой дом. Дом Святослава. Детинец, пристань, мать с запахом мяты, отец со шрамом, люди, которые, может быть, уже мертвы. Чужое всё. Но память внутри дёрнулась так, будто мне назвали адрес горящего дома, а этот дом - мой.

— Почему?

— Потому что Меров — ловушка. Если Борята топил тебя не сам по себе, там уже ждут. Если твой отец жив, его держат или режут. Если мёртв, город делят. Если мать жива, её используют. Если нет — тем более тебе там делать нечего.

Внутри Святослава что-то хрипло ударилось о рёбра.

Я сжал кулак.

— Отец точно мертв, - сказал я вспомнив слова Числобога о последнем из рода. Интересно, женщины в этом счете участвуют? Вот бы нет. — Но я должен знать, что с ммамо… с матерью.

Мама была у меня там. Дома. Здесь в лучшем случае – мать. И то не моя, а Святослава. Но ведь для нее я – он. А у меня так давно не было мамы…

— Должен. Но не сегодня.

— А когда?

— Когда перестанешь падать от попытки сесть. И когда все уляжется.

Нечем крыть. Ненавижу, когда нечем крыть.

Микула осторожно сказал:

— Юг перекроют у Десны. Восток — Черниговские люди. Север — болота.

Я повернул голову.

— А запад?

Горыня ответил за него:

— Леса, старые тропы, малые капища. И меньше людей, которые знают твоё лицо.

Он достал из мешка кусок сухого хлеба. Половину бросил Микуле, маленький кусок — мне.

Я поймал его левой рукой. Правая дрожала.

Хлеб был жёсткий, кислый, но прекрасный. Настоящий. Не магазинное фуфло.

— Сопроводишь Микулу, - внезапно перестав жевать сказал дед.

Микула подавился хлебом.

— Дед!

— Жуй. Когда жуёшь, меньше споришь.

— Я с ним не пойду!

— Пойдёшь.

— Он смертью пахнет!

В землянке стало тихо.

Микула сам испугался того, что сказал, но назад не отступил.

— Не кровью, не лесом, не болотом, — продолжил он тише. — Смертью.

Я посмотрел на мальчишку внимательнее. Значит, не только дед тут такой проницательный.

Горыня не рассердился.

— Потому и пойдёшь.

— Почему?

— Чтобы научиться отличать того, кто смерть несёт, от того, кто из неё вылез. Он не умеет умирать.

— Мне больше нравится – он умеет выживать, - сказал я.

— Вот в дороге и поймете, что верно.

Микула сжал губы.

— Ты меня не учиться отправляешь. Ты меня от себя убираешь.

Горыня посмотрел на него долго.

— Да.

Микула будто получил пощёчину.

— Дед…

— Здесь скоро будет хуже, чем в лесу.

— Из-за него?

— Из-за тех, кто идёт за ним.

Горыня повернулся ко мне.

— Ты мне не нравишься, княжич. И тому, что в тебе, я не верю. Но лесу, Боряте и тем, кто идёт за тобой, я верю ещё меньше.

— Микуле пора к Перводреву, — продолжил он. — Для посвящения. Давно пора. Я стар, моё место здесь. Тебе нужен проводник через родовые тропы и время. Ему нужен человек, который умеет выгрызать у жизни удачу. Вместе у вас есть шанс.

— А если я откажусь?

— Уйдёшь один. До первой заставы, первой собаки или первого гридня, который тебя узнает..

Я посмотрел на Микулу. Четырнадцать лет. Худой. Нос острый. Глаза большие. Хочет казаться взрослым и злится, что пока не получается. В нашем мире такой сидел бы с телефоном, спорил бы с учителями и думал, что жизнь начинается после экзаменов.

В этом мире его дед только что признался, что выталкивает его из дома, потому что дома скоро станет хуже, чем в зимнем лесу.

Повезло парню. Впрочем, мне тоже.

— Куда именно идти?

Горыня достал кусок бересты. На нём углём были намечены река, леса и несколько точек. Не карта в привычном смысле. Скорее память, которую можно держать в руках.

— Западом. Через леса, малые капища, зимовья. К Родовой Пуще. Там Перводрево.

Микула при этом слове выпрямился, будто услышал не место, а зов.

— Сколько идти?

— Прямо, верхом, с добрыми грамотами — дней десять. У вас нет коней, грамот и добрых дорог. Пешком, лесом, в обход княжьих глаз — три недели, если повезёт.

— А если не повезёт?

— Четыре. Или вечность, если не повезет крупно.

Я потёр лицо ладонью. Щетина Святослава была мягкая, почти подростковая. Непривычно.

Три-четыре недели по зимнему лесу. С мальчишкой. За мной охотятся. Я в чужом теле. У меня в голове чужие воспоминания, под кожей мера, в груди вина, а впереди Перводрево, где мальчики становятся волхвами.

Нормальный человек отказался бы. Нормальный человек умер бы ещё в омуте.

Я вспомнил о знаке. Круг и четыре реза уже не были просто чужой меткой на чужом теле. Через них меня сюда протащили. Через них я вернулся к омуту. Через них умер Святослав окончательно, если душа вообще умеет умирать окончательно.

А дальше что?

Жить вместо него? Играть княжича? Искать убийц его рода? Тащить на себе чужую фамилию, чужую кровь, чужую войну? Или Числобог просто спас мою семью, забрал плату и выбросил меня сюда, как монету на грязный стол?

Я вдруг понял, что не знаю главного. Вообще ничего не знаю.

Марина, Варя и Кирилл живы. Если Числобог не соврал. За это я умер и не жалел. Но почему я здесь? Почему именно в этом теле? Почему последний Мерович? Почему сейчас, когда вокруг омута уже стояли убийцы?

— Чего ты от меня хочешь? — сказал я тихо.

Горыня насторожился.

— Я ничего не просил.

— Не ты.

Знак отозвался жаром.

— Числобог.

Имя вышло хрипло, почти беззвучно. Но землянка будто сразу стала ниже.

Микула перестал шевелиться.

Горыня сказал резко:

— Не зови.

— Числобог, — повторил я уже громче. — Если ты меня сюда притащил, так объясни хотя бы…

Красная нитка у входа тихо натянулась, будто кто-то потянул её снаружи.

Горыня ударил меня по руке.

Не сильно, но точно.

Боль прострелила от запястья до локтя. Знак под повязкой обжёг так, будто туда плеснули кипятком. Я выругался и дёрнулся, но старик уже вдавил мою руку в шкуры и бросил щепоть соли прямо на повязку.