— Я не...

Мизинец хрустнул.

Лютша взвыл. Воздух в горле ещё плохо проходил, но звук получился правильный. После такого, люди вспоминают быстрее.

Микула резко отвернулся.

— Человек с печатью! — выдохнул Лютша. — Был человек с печатью!

Я остановился.

— Какой?

— Не видел! Я просто коней держал! Не надо второй палец! Прошу! Пожалуйста!!!

— Где?

Парень замялся. Хрусь. Теперь у него выгнуты в неправильную сторону уже два пальца.

— В Сновске! Три недели назад. У старого двора! Не надо больше!

Сновск. Хорошо. А где это? И что за двор? Ладно с географией потом разберемся. Три недели… Значит это не спонтанный бунт. К перевороту готовились.

— Что велели?

Лютша молчал. Страх был настоящий, но не передо мной — перед тем, что он скажет вслух.

— Лютша.

Он вздрогнул.

— Если ты сейчас будешь верен тем, кто оставил тебя здесь подыхать, я расстроюсь. У тебя еще много пальцев. Есть глаза. Есть уд. Уши. И в самом конце – язык. А потом мне все равно расскажет кто-то из них, - я мотнул головой на его подельников.

Он заговорил быстро, кусками, будто выплёвывал горячие угли:

— Княжича в омут. Тело не найти. Камень на шею. Если выживет — живым. Лучше живым. До новолуния. Чтобы рода не осталось. Чтобы считать можно было.

— Что считать?

— Дворы... кровь... долги... Я не знаю, клянусь! Так говорили! Я мало что понял! Я мало слышал!

Мера. Долги. Дворы. Кровь.

Может старшего поспрашивать? Он должен знать больше. Я посмотрел на сурове бородатое лицо и понял – не скажет. Такие держатся до последнего. А у меня ни времени ни моральных сил для полноценного полевого допроса.

— Радогост? Мой отец, - пояснил я видя в глазах Лютши непонимание.

— Не видел. Не знаю точно. Но говорили - убит.

— Яромила? Мать моя.

Лютша побледнел.

— Про неё при нас не говорили.

Я молчал. Он зажмурился ожидая очередной боли.

— Только Борята потом сказал: “С ней отдельно”.

— С живой?

— Не знаю!

— С мёртвой отдельно не говорят.

— Не знаю! Он так сказал!

С ней отдельно. Это могло значить всё что угодно. Обычно всё что угодно означает плохое.

— Серый, — сказал я. — Человек в сером плаще. Он кто?

— Не наш. Не знаю.

Я взял его средний палец.

— Лютша.

— Не наш! — выдохнул он. — Правда! С Борятой он говорил! Один раз! И все! О чем – не слышал! Правда!!!

Хрусь.

— О чём?

— Ааа!!! Не знаю! Правда!

Я стал выгибать указательный палец.

— О мальце! — сорвалось у него. — О волхвёнке! Может, о нём! Но это все, я только пару слов разобрал! Честно!!!

Микула замер. Я тоже.

— Что именно? Что разобрал???

Лютша закрыл глаза.

— Серый запретил Боряте его убивать! Сказал – княжич – ваш, малец – наш!

Мир на миг стал очень тихим. Пипец. Три недели назад. Когда я еще не только не знал Микулы, но и вообще в этом мире не появился. Ох уж эти волхвы…

До этого всё было просто. Относительно просто. За мной идут, потому что я Святослав Мерович. Последний отпрыск рода, который кому-то мешает считать дворы, кровь и долги. А Микула — проводник и одновременно тело, которое нужно довести до цели живым. Случайный, временный попутчик, не более. Оказывается, тут далеко не все так однозначно.

— Повтори, — сказал я.

Лютша всхлипнул.

— Княжич ваш. Мальчик — не ваш. Так сказал. Я слышал.

Микула стоял белый, как снег.

— Почему? — спросил он.

Лютша посмотрел на него и тут же отвёл глаза.

— Не знаю.

— Врёт, — сказал Микула.

Он провёл пальцами по груди, где лежал моток дедовой нитки.

— Что ещё? — спросил я уже зеленого от боли молодого парня, которому просто не повезло угодить именно в этот поисковый отряд.

— Он сказал... — Лютша сглотнул. — Если мальчишка пойдёт в Ляды, не мешать. Ляды сами спросят. Если выберет тропу — значит, сам пошёл. Поэтому мы и пошли сюда. Остальные не поверили… не поверили что сюда можно по доброй воле…

Чужой узел. Красная нитка. Овраг. Выбор. Значит, это сделал серый.

У меня похолодело под рёбрами.

— Нас вели не сюда, — сказал я.

— Меня, — сказал Микула. – Меня вели. И все еще ведут.

Он указал рукой на что-то у дерева.

На краю просеки, за спиной Лютши, снег был чистым. Почти. У самой ольхи темнел одинокий босой след. Черты побрал эту их средневековую мистику.

Я заставил себя смотреть на пленного.

— Кто был человек с печатью?

— Не знаю! Лицо под капюшоном. Голос тихий. Борята называл его “господин”. Не по имени.

— Говор?

— Не сновский. Чище. Как при больших дворах. Может, Чернигов. Может, оттуда. Я не знаю!

Чернигов. Память Святослава шевельнулась сильнее. Пиры. Резкие взгляды. Родичи, которые улыбаются слишком искренне. Материнские пальцы на плече: не говори лишнего.

Лютша плакал беззвучно.

— В Мерове, — прошептал он, — уже твой стол делят. А кто плакал — тех быстро молчать учат.

Пленный. Враг. Участник. Не невинный. Не случайный. Не тот очкарик с мамиными деньгами из прошлой жизни. Этот держал коней, пока договаривались убить Святослава. Этот пришёл в засаду за долей.

В расход его.

— Не становись тем, чем пахнешь, — тихо сказал Микула.

Я замер.

Нож остановился у горла Лютши. Кровь ползла по лезвию. Знак горел и ждал пищи. Лес молчал.

— Что?

— Не становись тем, чем пахнешь.

Микула стоял в двух шагах. Белый, злой, с перекошенным плечом. И сам будто испугался своих слов. Но назад их не забрал.

— Горыня сказал?

— Нет.

— Сам придумал?

— Само вырвалось.

Я убрал нож.

Лютша обмяк, будто из него вытащили все кости. Знак обжёг напоследок и стих. Я сел в снег рядом с пленным и несколько секунд просто дышал.

Один вдох. Второй. Третий.

Во рту всё ещё стоял вкус крови.

— Ты думаешь, я хороший? — спросил я.

— Нет, - ответил Микула.

— Правильно.

— Но ты можешь не стать хуже.

Я вытер нож о снег и убрал. Потом связал Лютшу крепче: руки за спину, ноги отдельной петлёй, ремень через пень. Не намертво. Но быстро он не выберется. Особенно со сломанными пальцами.

— Он выживет? — спросил Микула.

— Если очень захочет. Если подельники не бросят. Если повезет.

— А если нет?

— Значит, не судьба.

— Это почти убийство.

— Нет. Убийство — это когда режут горло. А это – шанс выжить.

Микула опустил глаза.

Мы забрали всё, что могли унести: сухари, огниво, вяленое мясо, второй нож, топорик рыжего, ремешки, флягу с кислым запахом. Я взял трофейную сулицу, от старой, треснувшей отломал наконечник и тоже его забрал. Не нужно оставлять врагу даже плохого оружия.

Рыжий застонал. Я присел рядом.

Он открыл мутные глаза. В бороде замерзала кровь, одна ноздря хлюпала, под усами висела красная слюна.

— Передашь Боряте, — сказал я, — что княжич не умеет умирать.

Он попытался плюнуть. Не хватило сил.

Волчьи Ляды не молчали. Где-то треснул лёд. Где-то опала ветка. Осыпался тяжелый снежный наст. Худой снова застонал в промоине. Лютша тихо плакал, уткнувшись лицом в снег.

Я посмотрел на рыжего, на связанного Лютшу, на кровь в снегу, на одинокий босой след у ольхи. Рыжего наказывать за невежливость не стал. Ну их всех. Пусть выбираются как могут.

Мы ушли быстро.

Не так быстро, как хотелось бы. Раненые люди плохо подходят для красивых исчезновений. Я хромал, держал новую сулицу правой рукой и старался не думать, что левая постоянно стреляет болью и когда это уже пройдет. Микула шёл рядом, не сзади. Не потому что простил. Не потому что доверял. Просто Волчьи Ляды не любили одиночек.

За спиной остались связанные, оглушённые, полузамёрзшие люди Боряты. Один убежал. Один след серого у края просеки.

Они шли за моей кровью. И одновременно за Микулой. Интересно, так просто само совпало? Или наворожил кто? С местных станется.