Сулица за спиной скрипнула.

Пояс натянулся на запястье. Кожа под ним вспыхнула болью. Древко держало, но земля вокруг него уже трескалась.

Внизу правая рука Микулы соскользнула с корня. Он повис на левой. Секунду не кричал. Только смотрел на меня снизу широко раскрытыми глазами.

Потом корень под его пальцами начал медленно выворачиваться из ледяной глины.

— Руку, — сказал я.

— Не могу!

— Руку!

— Не могу!

— Можешь, потому что выбора нет.

Я видел, как у него дрожат пальцы. Видел, как ногти соскальзывают с мокрой коры. Видел, как под левой ногой осыпается ледяная глина. И ещё видел, что времени осталось мало.

Вот тут знак на груди ударил жаром.

Не как раньше. Не просто болью. Предложением. Лишний удар сердца.

Доля мгновения. Маленькая мера. Совсем крошечная. Протянуть руку чуть дальше. Успеть на один вдох раньше. Взять то, что почти уже упало.

Плата потом. Я сжал зубы. Не доверяю я всем этим вашим магиям.

Я выдохнул, сдвинулся ещё на ладонь и почувствовал, как край оврага поехал подо мной.

Теперь уже я сорвался.

Не полностью. Пояс рванул запястье назад, сулица заскрипела, корень сосны затрещал. Меня дёрнуло так, что в глазах вспыхнул белый свет. Нижняя половина тела повисла над оврагом, грудь скребла по ледяной кромке, левая рука ушла вниз.

И достала.

Я схватил Микулу за рукав.

Ткань сразу начала рваться.

— Вторую руку! — прохрипел я.

Он уставился на меня снизу, будто не понимал слов.

— Руку, щенок!

Это помогло. Микула отпустил корень одной рукой и вцепился в мое запястье. Его пальцы были ледяные, мокрые, живые.

В плече у меня что-то хрустнуло. Или показалось. Бок прострелило болью. Пояс впился в руку, знак меры взвыл так, будто в него сунули раскалённый нож.

Сулица за спиной сдвинулась.

Я услышал, как древко медленно режет мерзлую землю.

Микула тоже услышал.

— Отпусти, — сказал он вдруг.

Тихо. Совсем не как мальчишка, который минуту назад кричал от страха.

— Что?

— Отпусти. Ты тоже упадёшь.

— Заткнись.

— Я сам виноват.

— Держись крепче!

— Отпусти!

— Я сказал — заткнись! И держись!

Я начал тянуть. Не руками даже. Спиной. Плечами. Зубами. Всем, что ещё было во мне живого и злого. Мышцы Святослава не были моими старыми мышцами. Они были моложе, легче, быстрее. Но после омута, бега и меры сил в них оставалось меньше, чем хотелось. Да и изначально было меньше, чем у большого заматеревшего мужика.

Микула помогал как мог: цеплялся ногами за стену, скрёб сапогами по льду, подтягивался рывками. Один раз его нога сорвалась, и нас обоих дёрнуло вниз. Сулица сзади провернулась.

— Давай, — выдавил я. — Ещё.

— Не могу.

— Можешь.

— Не могу!

— Можешь, потому что надо! Ты или сможешь, или убьешь нас обоих!

Микула рванулся вверх. Я потянул навстречу. Рука в рукаве проскользнула, ткань треснула, ногти мальчишки врезались мне в кожу. Я поймал его уже за запястье, живое, тонкое, скользкое.

Ещё рывок. Снег осыпался нам обоим в лицо. Ещё. Край оврага треснул. Ещё.

Микула перевалился грудью на кромку и заскрёб руками по снегу. Я схватил его за ворот и потянул, уже не думая о боли. Он вылетел на поверхность, как рыба на лёд, ударился плечом, захрипел и пополз от края.

Я отпустил его только тогда, когда между ним и оврагом оказалось два шага.

Пальцы свело. Рука не слушалась. Пояс всё ещё держал запястье, сулица торчала в земле под кривым углом, а я лежал лицом в снегу и пытался понять, почему воздух такой густой.

Микула подполз ко мне.

— Ты…

— Жив? — выдохнул я.

— Да.

— Тогда не трогай меня. Я злой. На тебя.

Он не послушался. Размотал пояс, дрожащими руками отцепил его от моего запястья. Левая рука слушалась плохо. Пальцы сгибались не все. Микула это заметил. И ничего не сказал.

— Плечо, — сказал я.

— Что?

— Твоё плечо. Покажи.

— Ушиб.

— Врёшь?

Он поморщился и осторожно поднял руку. Поднял плохо. Лицо сразу стало серым.

— Вывихнул. Дед бы вправил.

— Деда нет. Но я умею.

Мне и правда приходилось это делать и даже не раз. И в молодости, и потом в армии, и в ментовке. Дело на самом деле не хитрое.

Он дёрнулся, будто я ударил. Потом опустил глаза и повернулся удобнее.

— Делай.

Я поднял его руку, приноровился и дернул, ставя сустав на место. Парень взвыл, но почти сразу успокоился, зашептав про себя что-то неразборчивое.

Через несколько минут он сказал:

— Ты не взял меру.

— Чего? – не понял я.

— Не воспользовался меткой. Не просил Числобога помочь. Хотя мог.

— Мог.

— Так почему не взял?

Я перевернулся на спину. Небо над оврагом было тёмное, тяжёлое, в клочьях ветвей.

— Не знаю, - честно признался я.

Микула сел рядом прямо в снег. Лицо у него было белое, губы дрожали, на щеке — ссадина, под глазом уже наливался синяк. Живой. Дурак. Ученик волхва, блин.

— Ты мог меня бросить, — сказал он.

— Мог.

— Почему не бросил?

Я закрыл глаза.

Можно было сказать красиво. Что дал слово. Что так правильно. Что взрослые обязаны вытаскивать детей из ям, даже если дети сами туда прыгают с радостными идиотскими криками.

Но сил на красоту не осталось.

— Не знаю, — сказал я. — Может, потому что боюсь остаться один.

Микула молчал долго. Потом неожиданно всхлипнул. Один раз. Сразу зло вытер лицо рукавом, будто слёзы тоже можно было победить упрямством.

— Нитка была дедова.

— Была.

— Я почувствовал.

— Верю.

Он посмотрел на меня резко.

— Правда?

— Правда. Но спутал ее кто-то чужой.

— Да. Значит, нужно распутывать.

Микула повернулся к красной нитке висящей на соседнем кусте. Тонкая, мокрая, безобидная. Если не знать, что за ней овраг.

Микула поднялся. Ноги у него дрожали, но он дошёл до куста. Медленно и что-то нашептывая про себя. Протянул руку. Не коснулся сразу. Поводил над ней руками и сплюнул. Потом осторожно взял нитку двумя пальцами.

— Дедова, — повторил он.

— Сможешь развязать? – спросил я. – Вон сколько узлов и запуток.

Он покачал головой.

— Нельзя развязывать чужой узел, если не знаешь, кто вязал. Можно только резать.

— Режь.

Микула посмотрел на меня.

— Ножом? Ты в своем уме?

— А чем? Я же не волхв, ты не забыл? Я в этих ваших делах вообще не шарю.

- Чего не делаешь?

- Не понимаю.

- Оно и видно… Хотя… если нож будет не мой, а потом его сразу выбросить… то…

Я протянул ему нож рукоятью вперёд. Лезвие коснулось нитки.

В тот же миг лес за нашими спинами снова замолчал.

Микула застыл.

— Режь, — сказал я.

— Он смотрит. Тот серый.

— Знаю.

— Откуда? Ты же не волхв!

— Потому что очень хочется обернуться.

Микула сжал зубы и перерезал нитку там, где она была максимально спутана.

Красная жилка дёрнулась. Не ожила, не зашипела, не вспыхнула. Просто дёрнулась, как сухожилие под ножом. Нить распалась на две части – спутанный узловатый комок и довольно плотный ровный моточек, раньше будто спрятанный в глубине этой путаницы.

Где-то далеко, или совсем рядом, хрустнула ветка. Я всё-таки обернулся. Между деревьями никого не было. На снегу за нами виднелся один след.

Один.

Без второго. Без дорожки. Без человека. Просто отпечаток босой ступни на мерзлом снегу. Микула увидел его и побледнел снова. Я сел, выдохнул и потянулся за сулицей. Левая рука сжалась плохо. Древко выскользнуло из пальцев и упало в снег. Микула молча поднял его. Проверил трещину у наконечника. Потом подал мне сулицу рукоятью вперёд.

До оврага он бы просто бросил её рядом. Я взял древко правой рукой.

— Спасибо.

Микула кивнул, не глядя на меня.

Я поднялся с трудом. Бок горел. Запястье ныло. Микула прижимал повреждённое плечо к боку, но старался делать вид, что всё нормально.