— Он жив? — спросил Микула.

Вот и всё. Никаких длинных вступлений. Никакой подготовки. Просто вопрос, который сидел у него в горле всё это время. Я посмотрел туда, откуда мы пришли. Лес закрывал всё. Ни огня, ни дуба, ни серого плаща. Только стволы, снег и вечер, медленно чернеющий между ветками.

— Не знаю.

Микула сжал кулаки.

— Ты даже утешить нормально не можешь?

— Могу.

— Так почему не утешаешь?

— Потому что ты ужу почти взрослый. Тебе нужна правда или жалость?

Он резко отвернулся. Обиделся на почти взрослого скорее всего. Кирилл бы обиделся. Я нарочно переключил его внимание со страха за наставника на обиду на меня. Пусть так. Зато назад прямо сейчас не побежит.

Я прислонил голову к стволу. Кора холодила затылок.

— Горыня не похож на человека, который легко умирает.

— Но серый тоже не похож на того, кто просто шел мимо.

— Он не человек Боряты, — сказал Микула тихо.

— Откуда знаешь?

— Люди Боряты шумят. Смотрят под ноги. Боятся собак, леса, деда, друг друга. Этот не боялся.

— Может, хорошо скрывал.

Микула покачал головой.

— Нет. От него было… тихо.

— Тихо?

— Не как от живого. Не как от мёртвого. Просто тихо. Будто он стоит, а место вокруг него забывает звучать.

Мне стало холоднее, хотя холоднее уже было некуда. Эти их волховские штучки и путанные объяснения – довольно жуткая штука.

Мы поднялись ещё до того, как я по-настоящему отдохнул. Слишком долго сидеть было опасно. Слишком быстро идти — тоже. Пришлось выбрать середину, как всегда выбирают люди, у которых оба варианта плохие.

Микула теперь вел увереннее. Не как хозяин леса — скорее, как тот, кто уже был в этих гостях. Иногда он касался коры, иногда останавливался и слушал, иногда резко менял направление без объяснений. Я не спорил. Для начала достаточно.

Потом он остановился.

— Что? — спросил я.

Микула не ответил. Смотрел на две тонкие берёзки впереди.

Между ними висела красная нитка. Длинная, если распутать, наверное хватит на целую катушку. Тонкая. Мокрая от снега. Почти незаметная в сумерках. Но я уже видел такую: у капища, когда Горыня обновлял укрывку. Но там был недлинный обрывок.

Микула шагнул к ней так, будто увидел живого человека.

— Дедова.

Я поймал его за плечо.

— Стой. Откуда она здесь?

Он резко обернулся.

— Это дедова нитка. Значит он еще и ее мне дает…

— А что еще?

— Советы и знания. Ты не поймешь. Ты не волхв.

— Типа ты настоящий волхв… - пробурчал я. Мне стало обидно, потом я разозлился на себя, за то, что поддался на провокацию мальчишки.

Микула снял рукавицу и коснулся нитки двумя пальцами.

Глаза у него дрогнули.

— Тёплая.

Я посмотрел внимательнее.

Снег лежал на нитке тонкой белой пылью. Не таял. Не сползал каплями. Просто лежал, как на любой другой промёрзшей вещи.

— Снег на ней не тает.

— Но она тёплая.

— Значит, это не обычное тепло.

Микула покачал головой, будто не хотел слышать.

— И пахнет дымом. Его дымом.

Теперь я тоже почувствовал. Едва-едва. Горькая трава, зола, овчина, тот самый въедливый дух землянки, который, казалось, успел забраться мне под кожу.

Хорошая приманка?

— А почему спутанная и вся в узлах? — спросил я.

Микула замер.

— Не трогай, — сказал я.

Микула побледнел.

— Ты не понимаешь.

— Скорее всего. Я же не волхв.

— Если дед оставил дает, надо брать.

— Если дед оставил — да. Если кто-то взял дедову нитку и завязал по-своему — нет.

— Ты всё портишь.

— Я стараюсь не сдохнуть. И не дать сдохнуть тебе.

Он вырвал плечо.

— Ты уже бросил его один раз.

Фраза ударила точно. Ниже рёбер, туда, где не было повязки.

— Микула.

— Нет. Ты боишься. Поэтому не хочешь идти.

— Да, боюсь. Это называется мозги.

— Это называется трусость.

Вот тут я мог бы ударить его снова. Не сильно. Чисто в воспитательных целях, как слишком наглого и вороватого, но полезного прораба. Но он смотрел на нитку так, будто на другом конце действительно стоял Горыня и молча звал.

А я был чужаком. С чужим телом, чужим именем, чужой войной. В чужом мире, о котором почти ничего не знал.

— Назад, — сказал я.

Микула сделал шаг к нитке.

— Не командуй мной.

— Назад.

— Ты мне не дед.

Он резко пригнулся под моей рукой и бросился между берёзками.

— Микула!

Я выругался и кинулся за ним. Тело сразу возмутилось, но я игнорировал боль.

Вдруг нитка исчезла и оказалось, что она все время висела на кусте чуть дальше березок.

Бок вспыхнул болью. Ноги не хотели разгоняться. Но Микула был мальчишкой, злым, перепуганным и лесным. Он летел между деревьями так, будто родился не от матери, а от ветра. Еще миг и нитка не на этом кусте, а на елке позади него. Может, ее перенес ветер, а может она всегда там была и мы просто ошиблись в сумерках?

Микула бросался то туда, то сюда, будто загипнотизированный красным цветом на белом снегу.

Нитка мелькала впереди: то на ветке, то на кусте, то почти у самой земли. Красные точки в сумерках. Слишком удобные. Слишком заметные ровно настолько, чтобы Микула не потерял их. Я понял это отчетливо.

Нас не догоняли.

Нас вели.

— Стой! — рявкнул я.

Микула не остановился.

Впереди лес стал слишком ровным.

Это я заметил уже на ходу и слишком поздно. Кусты исчезли. Корни ушли под снег. Белая полоса между деревьями лежала гладко, чисто, без звериных следов и сухих травинок.

Слишком чисто для леса.

Микула вылетел на этот белый край первым.

Снег под ним треснул.

Не громко. Даже буднично.

Потом белая полоса просела — и мальчишка рухнул вниз вместе с кромкой.

Крик пришёл на миг позже.

— Микула!

Я затормозил слишком поздно. Наст под ногами хрустнул. Передо мной разверзся овраг.

Глубокий. Чёрный. С крутыми стенками, обледенелыми корнями и узкой полосой воды далеко внизу. Не река даже — ручей или промоина, зажатая камнями. В сумерках дна почти не видно, только темнота и блеск льда.

Микула не долетел до дна.

Его спасла старая берёкза, росшая боком из стены оврага. Он ударился о неё плечом, съехал ниже и повис, вцепившись обеими руками в корень. Ноги скребли по ледяной глине. Под ним было ещё саженей пять-шесть до камней и воды.

Корень хрустнул.

— Держись!

Очень умный совет. Сам бы он точно не догадался.

Микула поднял голову. На лице у него уже не было ни злости, ни гордости. Только животный ужас.

— Я не могу!

Край оврага подо мной пополз вниз.

Я отступил на шаг, бросил взгляд назад. Между деревьями красная нитка дрожала на ветру. Узел на ближайшей ветке был завязан так аккуратно, будто кто-то привёл нас сюда и теперь любовался работой.

Ладно.

Любоваться будем потом.

Я выдернул сулицу из-за спины и вогнал её в мерзлую землю под углом, рядом с толстым корнем сосны. Древко заскрипело. Не идеально. Но другого якоря не было.

Пояс. Нож. Плащ.

Руки работали сами.

Я сорвал пояс, обмотал один конец вокруг древка сулицы, второй — вокруг запястья. Корень под Микулой хрустнул снова. Он вскрикнул и прижался к стене оврага.

— Смотри на меня! — крикнул я.

Микула всхлипнул.

— Смотри на меня, сказал!

Он поднял глаза.

— Ноги в стену. Не болтай ими. И не ори.

— Я сорвусь!

— Смотри на меня!

Я лёг на живот и пополз к краю.

Снег был холодный, мокрый. Лёд под ним звенел. Каждое движение отдавалось в боке так, будто рану раскрывали тупым пальцем. Запястье, обмотанное поясом, сразу начало ныть. Не сейчас.

Край осыпался под грудью. Мелкие комья снега посыпались вниз и ударили Микулу по лицу. Он зажмурился, но корень не отпустил.

— Молодец, — выдохнул я. — Живой пока.

— Пока?!

— Не цепляйся к словам.

Я протянул руку. Не хватило. Между моими пальцами и его рукавом оставалось меньше локтя. Самое мерзкое расстояние в мире: близко, чтобы видеть, как человек падает, и далеко, чтобы его достать. Я пополз ещё.