Горыня стоял у дуба — старый, серый, неподвижный, будто сам вырос из корней. Посох он держал обеими руками. Перед ним, на дальнем краю поляны, серый человек в сером плаще смотрел прямо в нашу сторону.

Не искал. Не вынюхивал. Не щурился. Смотрел.

Родова укрывка должна была делать поляну неважной. Случайной. Пустой. Но для этого человека она словно была тонкой занавеской, за которой слишком громко дышали двое идиотов.

Снег вокруг серого плаща оставался ровным. Я заметил это на миг — и тут же потерял из виду. Может, показалось. Может, темнота легла криво. Может, он стоял так легко, что не оставлял следа.

Горыня ударил посохом по снегу.

Звука почти не было. Не удар, а глухой толчок, будто где-то глубоко под землёй повернулся тяжёлый камень. Поляна на миг поплыла. Дуб, костёр, землянка, серый человек — всё смазалось, как отражение в воде.

Микула рванулся сильнее.

— Дед!

Я ударил его ладонью по затылку.

— Беги!!!

Он посмотрел на меня так, будто я уже убил старика собственными руками.

Хорошо. Пусть ненавидит. Ненависть бодрит лучше молитвы.

Мы летели между соснами.

Ветви хлестнули по лицу. Снег под ногами был рыхлый, противный, с настом, который то держал, то ломался. Через десять шагов бок прострелило так, что я едва не упал. Через двадцать дыхание стало рваным. Через тридцать ноги Святослава напомнили: тело молодое — не значит целое.

Зато оно бежало.

Это всё ещё казалось чудом. Проклятым, болезненным, пахнущим кровью чудом, но чудом.

Микула бежал рядом, спотыкаясь и сопя. Котомка прыгала у него за спиной. Сулицу он держал поперёк, цепляя ветки и мешая себе идти.

— Опусти наконечник, — сказал я.

— Что?

— Сулицу опусти. Упадешь, напорешься, и я из-за тебя задание твоего деда завалю.

Он зло посмотрел на меня, но наконечник опустил. Уже неплохо. Сзади донёсся треск. Не ветка. Глуше. Микула замер. Я вцепился ему в плечо и вдавил за ствол.

— Тихо.

— Там дед…

Я закрыл ему рот ладонью.

Он попытался укусить. Я слегка врезал ему под дых и у парня перехватило дыхание.

Микула снова задышал мне в ладонь горячо и часто. Глаза у него блестели. Он кивнул не сразу, с ненавистью, но кивнул.

Я убрал руку. Секунду мы слушали.

Лес молчал. Не нормально молчал, как зимой, когда снег съедает мелкие звуки. Нет. Он будто ждал, чем всё закончится у дуба, и не хотел мешать.

Потом где-то позади коротко звякнуло. Будто металл ударил о камень.

Микула зажмурился. Я сжал его плечо.

— Идём.

— Ты его бросил.

— Я тебя увёл.

— Это одно и то же.

— Нет. Бросить — это если бы я ушёл один. Будешь настаивать – покажу как это делается.

Он хотел ответить, но я уже двинулся дальше. Спорить с мальчишкой о нравственности? Не мое. И уж точно не сейчас.

Мы шли быстро, но не бежали. Я заставил себя не ломиться прямо. Прямая дорога — подарок преследователю. След в снегу и так кричал: “Вот они, два умника, один хромает, второй дурак малолетний”.

Пришлось портить этот крик как умел.

Я вёл Микулу по корням, выступающим камням и старому валежнику. Где можно — наступал в тень под елями, где снег тоньше. Где нельзя — путал шаги и уходил в сторону. Микула сначала смотрел с презрением, потом с раздражением, потом молча начал повторять.

— Лес я знаю лучше тебя, — буркнул он.

— Лес — может. Погоню — нет.

Он замолчал.

Минут через десять лес позади нас тоже замолчал.

Не стих — именно замолчал. До этого где-то скрипели ветки, сыпался снег, шуршал ветер в лапах елей. Теперь там, за спиной, стало пусто. Будто кто-то вырезал кусок мира и оставил после себя только холод.

Микула услышал это тоже.

— Не оборачивайся, — прошептал он.

Я, конечно, обернулся. Между стволами ничего не было. И от этого стало хуже.

— Кто он? — спросил я так же тихо.

— Не знаю.

— Но знаешь, что оборачиваться не надо?

— Это на всякий случай. Если нечисть какая – то оборачиваться точно нельзя.

- А если человек с луком в спину целится?

- Тогда можно. Даже нужно. Но узнать кто там точно я пока не могу. Вот дед – мог. И я смогу, но потом.

Через сотню шагов лес испортился окончательно.

Не в смысле стал гуще или опаснее. Нет, с виду всё было обычно: сосны, ели, снег, редкие голые кусты, чёрные пятна корней. Но тропа, которую Микула уверенно выбрал, вдруг исчезла. Просто была — и не стало. Вместо неё впереди лежал плотный ельник, через который даже зверь полез бы только от большой нужды.

Микула остановился.

— Не туда.

— Ошибся? С пути сбился?

Он не ответил. Повернул левее, прошёл шагов десять и замер.

Я увидел старый пень с расщеплённой верхушкой. Мы уже проходили мимо него. Минуту назад. Или две.

— Круг дали, — сказал я.

— Нет.

— Пень тот же.

— Я вижу.

— Значит, круг.

Микула обернулся, и на лице у него было не упрямство. Страх.

— Лес глухой.

— Что значит “глухой”?

— После укрывки так бывает. Дед сильно потянул. Лес закрылся.

— От нас?

— От всех.

Я посмотрел на ельник, на пень, потом туда, где за спиной молчал вырезанный кусок леса.

— И что теперь?

— Просить.

— Тогда проси.

Микула опустился на одно колено, снял рукавицы и приложил ладонь к снегу. Другую к корню. Губы у него зашевелились.

Я услышал не слова. Скорее дыхание. Просьбу, которую не хотели произносить вслух. Не заклинание, не приказ, не торг. Мальчишка не требовал, не угрожал и даже не молился по-настоящему. Он будто стучался в дверь к тому, кто мог не открыть. Имел полное право не открыть.

Потом ветер шевельнул еловую лапу.

Снег ссыпался вниз. За деревом, которое секунду назад казалось частью сплошной стены, открылась узкая щель. Не тропа даже. Намёк на тропу. Тёмный проход между ветвями, где можно было протиснуться боком.

Микула поднялся.

— Туда.

— Ты уверен?

— Нет. Но лес пустил именно туда. Это не то же самое, что “безопасно”. Но выбора нет.

Мы протиснулись в щель.

Ветки скребли по плащу, цеплялись за волосы, били по лицу. Снег сыпался за шиворот. Где-то сбоку треснул сухой сучок, и мы оба одновременно замерли.

Ничего. Только собственное дыхание, слишком громкое в темноте и тишине.

Проход вывел нас на старую звериную тропу. Здесь снег лежал неровно, перемешанный с хвоей и следами мелкого зверья. Хорошая новость: наши следы будут не такими чистыми. Плохая новость: идти приходилось согнувшись, а у меня все еще сильно болел бок.

Я остановился у сосны.

Микула прошёл ещё пару шагов и обернулся.

— Что?

— Ничего.

— Врёшь.

— Нужно перевести дух. Я еще от побоев не оправился. Сейчас пойдем.

Я сделал ещё шаг. Нога попала на скрытый снегом корень, мир качнулся, и я врезался плечом в ствол. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Во рту стало солоно и металлически.

Микула оказался рядом.

— Сядь.

— Некогда.

— Сядь, пока не упал лицом. Потом будет дольше. Сейчас поправим.

Неприятно, когда дети правы.

Я сполз по стволу вниз. Снег холодно ударил через одежду. Дыхание не слушалось. Рёбра ходили коротко, будто внутри грудной клетки стало меньше места. Знак под повязкой пульсировал в такт сердцу. Микула развязал котомку, вытащил маленький мешочек Горыни и сунул мне под нос горсть сухой травы.

— Жуй.

— Её же заваривать надо.

— У тебя котёлок есть?

Я взял траву. Пахла она так, будто старик собрал всё самое горькое и противное, что смог найти. Я засунул траву в рот и тут же пожалел об этом. Горечь ударила в язык, в нёбо, в глаза и, кажется, в память Святослава. Меня передёрнуло.

Через пару минут жар стал глуше. Не ушёл. Просто перестал вгрызаться в кость.

Микула смотрел в сторону.

И тут стало видно, что это не спокойствие. Он держался. Злился, язвил, спорил, потому что иначе пришлось бы думать о поляне, дубе и старике, который остался позади.