— Если это ловушка, то редкостно приятная. Даже я чувствую покой этого места. И это меня беспокоит.

— Не нагнетай, отче.

— Просто говорю, как есть.

Микула вдруг тихо сказал:

— Я думал, когда дойдём, будет легче.

— Что будет легче?

Он долго молчал.

— Выбрать. Сделать. Решить..

Я хотел спросить, что именно ему надо выбрать, но Микула уже закрыл глаза. Не провалился и не потерял сознание. Просто уснул так быстро, как засыпают люди, которые слишком долго не имели на это права. Я ещё какое-то время смотрел на него, потом на Леонтия. Мои глаза слипались, а сознание уплывало в сторону и вниз.

— Сколько… можно?

— Что?

— Спать.

Леонтий посмотрел на Перводрево, потом на меня.

— Думаю, пока оно позволяет.

— Ну и хоро…

Я хотел продолжить, но не смог. Свет лежал на веках тёплой тяжестью. Боль не ушла, но стала далёкой. Мор не исчез, но перестал жрать мысли. Впервые за много дней мне не надо было бежать, держать меч, считать чужие смерти и смотреть, откуда ударят.

Я положил раненую ладонь себе на грудь. Метка Числобога под тканью молчала. Это тоже было странно. И страшно. Но потом я перестал удивляться, бояться и просто уснул.

Проснулся я не от новой боли, а от того, что боль вернулась. Не вся сразу. Сначала заныло плечо. Потом потянуло рёбра. Потом ожог на ладони напомнил о себе глухим огнём. Мор больше не лез в голову, но шевелился под кожей, как грязная вода под тонким льдом.

Свет Перводрева всё ещё был вокруг нас, просто теперь он не убаюкивал, не заглушал боль. Передышка кончилась, Перводрево решило, что с нас хватит.

Микула сидел у корня, подтянув колени. Он не спал. Смотрел на ствол так, будто за время сна что-то понял и теперь пытался заставить себя это забыть.

Леонтий сидел рядом.

— Сколько я спал?

— Почти сутки. Только последний час очень беспокойно, а до того – очень тихо.

Микула медленно поднялся. Его качнуло. Он схватился за корень, выстоял и только потом повернулся ко мне.

— Надо к стволу.

Я тоже встал. С первого раза не вышло. Со второго вышло, но сразу стало ясно: далеко я не уйду и боец из меня вообще никакой. Проказа Мораны не ушла под сенью древа, а казалось, даже усилилась.

— Дальше твоё дело, — сказал я. — Я довёл. Теперь сам.

— Ты нужен.

— Для чего?

Микула посмотрел на Перводрево.

— Дед учил, как просить у Рода. Не просто прийти и лечь под корень. Надо открыть кору резом, дать кровь, смешать ее с соком древа, назвать клятву. Тогда Перводрево слышит не слова, а того, кто их принёс.

— Хорошо. Твоя кровь, твоя клятва. Ножик есть? Или дать мой?

— Я тоже так думал…

Он достал нож. Микула подошёл к стволу и приложил нож к коре. Нажал, лезвие скребнуло, но не вошло.

На коре осталась толь тонкая белёсая царапина вот и весь результат. Сока не было.

Микула провёл ещё раз, намного сильнее. Плечо с раной дёрнулось, губы парня сжались. Нож снова только скользнул, будто перед нами было не дерево, а камень, покрытый старой кожей. Он отступил на полшага.

— Видишь?— сказал он почти шепотом. – Я уже пробовал сам. Но… теперь нужно попробовать так, как сказал дед.

— О чём это ты?

Он не ответил. Повернулся ко мне.

— Дай руку.

— Зачем?

— Нужна кровь того, кто довёл. Твоя.

— А еще чего? – я спрятал руки за спину. – С какого это перепугу?

— Ты довёл меня до Перводрева. Без тебя я бы не дошёл. Значит, ты - проводник. И должен довести дело до конца.

А, черт с ним, подумал я. Ну что такого может произойти? Меня уже и так столько раз резали, били и травили в последнее время, что я со счета сбился. Дополнительная царапина ничего не изменит. Я протянул леву ладонь, обожжённую и поврежденную проказой.

— Другую, — сказал он.

— Эта ближе.

— Нужна другая.

— А больно будет? – спросил я протягивая относительно здоровую ладонь.

Из-под снега поднялся корень и лёг мне на запястье. Не сжал. Просто удержал ладонь над белёсой царапиной.

Микула сделал на моей ладони надрез, кровь потекла струйкой. Затем он так же порезал собственную ладонь. Провел ножом по обагрённой нашей кровью коре. Нож скользил, как и прежде.

Парень изменился в лице. В глазах его появилось отчаяние и страх.

— Микула, — тихо сказал Леонтий. – Ты меня пугаешь…

— Чуть-чуть, — сказал Микула. — Я думал, хватит чуть-чуть.

— А не хватит? Сколько нужно? Стакан? Литр? Всю?

Он опустил глаза и добела закусил губы. Я хотел убрать руку, но корень не дал.

— Ты забыл спросить, — процедил я. – А готов ли я отдать больше пары капель?

Микула сжал нож так сильно, что пальцы побелели.

— Если бы спросил, ты бы дал. Я знаю.

— Тогда почему не спросил?

Микула в ярости саданул ножом по корню и вогнал его в кору чуть ли ни на треть. Из царапины вышел сок. Густой, светлый, чуть зеленоватый. Он поднялся к крови медленно, как живой. Коснулся сначала Микулиной крови, потом моей, и остановился.

На мгновение мне показалось, что дерево думает. Потом сок отступил обратно в кору. Кровь осталась снаружи. Обычная, тёмная, ненужная.

Кора выплюнула нож, тот буквально выпрыгнул из древесной раны, и та мгновенно затянулась.

Микула побледнел еще сильнее, теперь надежда умерла окончательно. Корень на моём запястье сжался крепче. Другие корни поднялись из снега и легли мне на грудь, ноги и плечи.

.

— Микула, — сказал я.

Он смотрел на мою кровь, которую Перводрево не взяло.

— Я думал, хватит.

Он не попросил понять, не оправдывался. Только перехватил нож поудобнее и двинулся ко мне.

— Довольно, мальчик, - между нами появился Леонтий.

Микула будто не услышал и прошел прямо сквозь призрака.

Он смотрел на ствол и на закрывшуюся царапину. В его глазах была пустота и безнадега.

Я дёрнул метку Числобога, знак под одеждой отозвался золодным присутствием. И всё. Счёт не сложился, костяшки не щелкнули, стрелка не побежала назад.. В груди было не пусто, я чувствовал метку, но не мог использовать. Совсем как тогда, в курганах. Дурацкая магия с дурацкими правилами! Как оно меня все задолбало!!!

Корни прижали меня крепче.

— Чего оно хочет? — спросил я Микулу.

— Жизнь.

Нож в его руке поднялся.

Не сразу к горлу. Сначала просто выше. Потом ещё выше. Он смотрел не на меня, а на свою руку, будто только сейчас понял, чья она и что собирается сделать.

— Ты знал?

— Я знал, что говорил. Думал, крови хватит. Он говорил о крови. И просил не потерять по пути то, что он мне дал.

— Мою кровь? Меня?

— Да. Но я думал… думал… нужно… чуть-чуть…

Лезвие уже дрожало возле моей шеи, но ещё не касалось кожи.

— Я тащился сюда под нож добровольно, — усмехнулся я. – И еще помогал своему палачу. Защищал его. Какая ирония.

Микула зажмурился.

— Я надеялся, что смогу заплатить малым. Замолчи. Не говори.

— Нет уж, давай поговорим… Ты помнишь, как Леонтий рассказывал тебе, кто такой Иуда? И как сильно ты порицал его поведение?

Он открыл глаза.

— Да, - Микула опустил голову и вдруг всхлипнул. - Но… но я не один пришёл. Я тех людей тоже привёл. Они все за моей спиной, вся деревня. Я им обещал. Если уйду отсюда недоплаченным, мор вернётся. Они будут ждать зря. И все умрут.

— И поэтому нужна моя жизнь, да? Без этого совсем никак?

Он попытался ответить, но не смог. Стоял, смотрел на нож и размазывал по лицу слезы.

А потом на меня внезапно навалился страх. Но не за собственную жизнь, нет. До этого были злость, боль, попытка вырваться, попытка отката, попытка разозлить Микулу или надавить на его совесть. Н о страх… не за тело Святослава, не только за себя, а за то, что смерть может не закрыть мои счеты с Числобогом. За то, что Числобог потом придёт и не найдёт меня там, где должен. За то, что семья, ради которой я всё начал, снова окажется частью чужого счёта. Той частью, которую можно сократить в этом уравнении.