— Так и было.

— А плохо вам стало?

— Ты забирала последствия.

— Забирала. Работа такая.

— Ты просишь убить людей.

— Я прошу накормить меня.

— Людьми.

— Болезнью. Люди — посуда. Они мне не интересны. Пусть живут, пусть сдохнут… Мне все равно. Хотя, живые все-же лучше. Они еще раз заболеть могут, а мертвые уже нет, хи-хи

Я взял мешочек со стола и резко швырнул в огонь. Он не долетел. Хозяйка поймала его на лету. Рука у неё вытянулась слишком далеко. На пол-избы. Кости под кожей щёлкнули снова укорачиваясь.

— Невежливо, — сказала она.

А потом чистая изба начала изменяться. Сначала хлеб на столе пошёл серыми пятнами. Потом мясо расползлось мокрыми волокнами. Рыба провалилась внутрь себя и показала белых червей там, где секунду назад был лук. Вода в кувшине помутнела, будто туда зачерпнули из гнилого болота. Пол под ногами стал влажным. Из щелей полез запах больной постели: пот, моча, гниющая солома, кислое дыхание умирающего.

В животе скрутило. Пока не сильно. Будто всё съеденное вспомнило, чем было, и решило принять свою настоящую форму и суть.

Хозяйка тоже стала меняться. Кожа на лице треснула. Не порвалась — разошлась, как мокрая бумага. Под ней белела кость. Длинная. Не человеческая. Суставы вытянулись, пальцы стали тонкими, многофаланговыми. Из трещин на плечах и груди потёк жёлто-зелёный гной. Он капал на чистый пол, и там, где падал, дерево вспухало пузырями.

— Не хотите по-доброму, — сказала лихоманка. — Будете в подполе страдать. Болеть и мучаться! А я с вас это есть… Авось до весны протянете.

Я успел схватить топорик. Она прыгнула.

Я ударил наискось. Топорик вошёл в плечо, но вместо мяса там оказалась мокрая кость и пустота. Лихоманка ударила меня в грудь. Мир хлопнул. Я влетел в стену, сшиб связку трав, упал на лавку.

Леонтий шагнул вперёд с крестом в руке.

— Господи...

Она плюнула в него гноем.

Он успел закрыть лицо рукавом, но ткань зашипела и задымилась. Леонтий вскрикнул, отшатнулся, врезался в стол. Микула скатился с лавки. Больной, слабый, но живой. Он прижал ладонь к полу.

— Не дом... это не дом… эта изба – ее часть! Ее… кожа! – Микула выхватил нож и чтото шепча воткнул его в половицу.

Пол дрогнул. На миг изба будто вспомнила, что стоит на земле, а не на хозяйкиной воле. По доскам пошла тонкая трещина. В печи ухнуло.

Лихоманка повернула голову.

— Корешок кусается… Ничего, милочки. Получите-ка это!

Я меня передернуло. Боль вернулась. Вся сразу. И ещё с добавкой.

Тёмная речная тяжесть, прилипшая ко мне после топляка, усталость и надорванность после драки с волками, все это шевелилось терзало внутри.

Лихоманка рванулась к Микуле.

Я собрался силами, потянулся к метке, заплатил и замедлил чудовище. Но не остановил, в метке не хватало сил, почти все ушло на откат в реке. На долю мгновения вокруг неё будто загустела вода. Гнойные капли повисли в воздухе. Костяная рука шла медленнее, чем должна была. Микула успел откатиться.

Я бросился с топориком, но времени все равно было мало. Она разорвала Леонтию живот. Одним движением, будто распарывала мешок с зерном.

Он посмотрел вниз с удивлением.

— Нет! — рявкнул я.

Лихоманка уже была у Микулы. Он поднял руку. Слабую и смешную. Лес, Род, все его тропы остались где-то за стенами. В хозяйкином доме он был мальчишкой с жаром, мокрой рубахой и слишком большим сердцем. Она схватила его за волосы. Он попытался закрыть горло ладонью. По-мальчишески, будто ладонь могла удержать голову на месте.

Я видел, как пальцы лихоманки сомкнулись. Я видел глаза Микулы, он даже не успел испугаться до конца. Голова ударилась о пол и покатилась в угол. Тело ещё постояло на коленях, потом упало тоже.

Лихоманка что-то говорила. Смеялась. Шипела. Ползла ко мне. Может быть.

Микула лежал у печи. Голова отдельно. Леонтий у стены пытался удержать собственные кишки руками. Отличный ты мужик, Всеволод Георгиевич. И телохранитель от бога.

Я поднялся. Не знаю, как. Лихоманка прыгнула снова. Но метка уже взяла смерть Микулы и я заплатил снова. Лихоманка зависла в прыжке, будто муха застывшая в янтаре.

Леонтий закашлялся кровью.

— Всеволод...

Я оказался рядом с ним.

Он лежал на боку. Лицо серое. Губы красные. Руки всё ещё пытались удержать живот, хотя удерживать там было уже нечего.

— Молчи.

— Не... командуй... умирающим.

Он попытался усмехнуться. Не вышло, на губах вздулись кровавые пузыри.

За спиной лихоманка стала двигаться, медленно, как больная улитка, но неотвратимо. И скаждым мигом немного быстрее. Времени было несколько вдохов. Может, меньше.

Я посмотрел на то, что осталось от Микулы. Внутри поднялась пустота.

— Я могу откатить, — сказал я. – Но нужна… смерть. Того что есть – не хватит.

Леонтий посмотрел на меня.

— Моя?

Я молчал. Он закрыл глаза.

— Моя.

— Ты всё равно умираешь.

— Да.

— Я… Вернусь? – спросил он. – Снова буду цел?

— Не знаю. Я не знаю как это работает.

— Ясно… что ж…

Он слабо поднял окровавленную руку.

— Ты всё время называешь это платой, чтобы не говорить “убийство”… не обманывай себя.

— Сейчас не время для проповедей.

— Сейчас самое время. Другого у меня возможно… и нет.

За спиной тварь зашипела она двигалась уже значительно быстрее.

Леонтий сглотнул кровь. Он повернул голову к Микуле. На миг лицо его стало таким, будто он увидел не оторванную голову, а мальчишку, который спорил с ним про богов у костра.

— Он должен дойти, — сказал Леонтий.

— Да.

— А ты должен не стать тем, кто оправдывает всё необходимостью.

— Поздно.

— Никогда не поздно. Господь…

Он попытался перекреститься, но рука сорвалась и упала в кровь.

— За другого умереть... не худшая дорога к Нему.

Он повернул шею. Подставил горло.

— Делай.

Я резанул. Быстро и глубоко. Кровь Леонтия брызнула мне прямо в лицо. Метка задно всосала в себя добычу.

И я сразу ее потратил.

Мир отмотался.

Изба рванулась назад.

Гной втянулся в трещины. Хлеб на столе снова стал светлым. Вода очистилась. Травы расправились. Кровь поднялась с пола тонкими красными нитями и исчезла в телах, которым уже не должна была принадлежать.

Микула снова лежал на лавке. С головой. Живой. Лихоманка снова была приятной женщиной в чистом переднике. Чувствовал я себя отлично, лихоманка еще не успела вернуть нам нашу усталость и боль.

Мешочек с отравой лежал у неё на ладони.

— Всыплете ночью, — говорила она. — Не всё — половину. Остальное...

Леонтий упал. Просто упал, как мешок. Без крика, без раны на животе, без крови на полу, с целым не перерезанным горлом. Но мёртвый.

Потому что всё, что я отменил, вернулось назад. Плата — нет. Это честно, да… Но чертовски обидно.

Микула вскинулся на лавке.

— Что...

Топорик был в руке. Не знаю, когда я успел его выхватить. Может, тело запомнило лучше головы.

Она ещё улыбалась. Ещё считала нас должниками, а не врагами. Ещё не закрылась, поэтому я успел.

Топорик врубился ей под левое ухо с мокрым противным хрустом. Женщина замерла. Глаза её стали огромными и обиженными, будто я нарушил правила приличия за столом.

— Невеж...

Договорить не успела.

Я провернул топорик, вырвал его из раны и стал наносить все новые и новые удары по ее голове, шее, плечам. С ног до головы меня обдало горячей, черной кровью, но я не обращал на то внимания. Я мстил за собственный страх и смерть Леонтия. Это она его убила. Она. Не я. Я только… только… да, удар милосердия. Это был он. Так я себя убеждал после всего этого кошмара. А тогда я просто бил, бил и бил.

Взвыли сразу много голосов: старухи, девки, ребёнка, больного мужика, кашляющей бабы, того, кто три дня лежит в жару и уже не помнит своё имя. Все они взвыли разом. Тело хозяйки ударилось о стол, сшибло хлеб, мешочек с отравой покатился по полу.