Лицо его дрогнуло. На миг он стал не священником, не призраком, не добровольной платой, а просто человеком, который сказал больно, потому что ему больно.

Огонь добрался до порога. Мёртвое тело Леонтия сначала задымилось одеждой, потом волосами. Микула отвернулся. Леонтий смотрел до конца. Я бы, наверное, не смог.

Потом изба завыла. Не голосом хозяйки. Голосов было много — всё, что лихоманка ела, будто вспомнило, как его жевали и глотали. Чёрная смола потекла из-под венцов. Снег вокруг пожара серел, потом чернел. Дым тянулся не в небо, а в лес.

На сером снегу возле пожарища проступило белое. Сначала я подумал — кость. Потом — птица. Потом — баба с крыльями.

Моргнул. Осталась только зола.

— Видел? — спросил Леонтий.

— Да.

Микула побледнел.

— Тогда она уже знает.

— Кто? – спросил я.

- Морана, - сказал Микула поежившись. – Ее знак. Ее вотчина. Холод, болезнь, смерть. Все это здесь есть. Лихоманки – ее чернавки. Эта уже у своей хозяйки, жалуется на нас.

— Уходим, — сказал я.

Микула сделал шаг и закашлялся. Сухо. Не от дыма, и нее так как кашлял еще вчера. Кашель был негромкий, но в нём что-то скребло. Леонтий повернулся к нему и замер.

— Что? — спросил я.

— На вас...

— Что на нас?

Он подошёл ближе к Микуле, наклонился, будто разглядывал не кожу, а свет под кожей.

— Гниль.

Я схватил Микулу за плечо, повернул к себе.

Лицо бледное, губы синеватые. На пальцах, которыми он всё ещё трогал горло, белёсые пятна. Не раны. Не ожоги. Кожа там была как старая, вымоченная в воде береста. Под левым ухом у него темнела тонкая жилка. Микула видеть её не мог, но, кажется, понял по моему лицу, там непорядок.

Под моими ногтями тоже серел налёт. Я соскрёб его ножом. Через несколько вдохов он проступил снова.

— Проказа? — спросил Леонтий.

— Не обычная, — сказал Микула. — Моровая.

Моровая. Морана. Моровичи. Мёртвая голова рыжего, которая обещала, что смерть уже пошла за нами.

— Отойдём от дыма, — сказал я. – Глаза режет.

— Если пойдём к людям... — начал Леонтий.

— Мы не пойдём, - сказал я.

Сказал быстро. Слишком быстро. Потому что уже думал и считал.

Перводрево. Микула. Болезнь. Мороз. Еда. Дороги. Люди на санях. Селения. Если зайти — можно заразить. Если не зайти — можно сдохнуть в лесу от голода и холода. Если сдохнем — задача сорвётся. Если задача сорвётся — Числобог, семья, долг. Все будет зря.

Леонтий провёл рукой перед моим лицом. Пальцы прошли сквозь серый пар, который выходил из моего дыхания.

— Она на вас. Не как грязь. Как обещание скорой смерти.

— Зато ты не заразился. Уже плюс.

— Не смешно.

— Ты вообще теперь мёртвый. Тебе по статусу полагается звенеть цепями и выть, а не веселиться.

Микула сел на корень, достал из-за пазухи дедов моток красной нитки.

— Дед говорил, — начал он. — Лихоманки не сами по себе ходят. Есть сестрицы, есть старшие. Есть чернавки Мораны. Которые по гнили, по жару, по мору. Если такая ела твой жар — холодная мать запах знает.

— Морана?

Микула кивнул.

— А если Морана знает...

— Моровичи придут, — закончил я.

В лесу треснула ветка. Мы повернулись. Никого. Только жёлтый дым полз между деревьями.

— Перводрево может очистить, - сказал Микула.

— Может?

— Я не был у Перводрева.

— Отлично.

— Но дед говорил, что Род держит живое от мёртвого. Если дойдём — может снять.

— А если не дойдём?

Он коснулся жилки пальцами и сразу убрал руку, будто обжёгся.

— Тогда сначала пальцы перестанут чувствовать. Потом кожа пойдёт пятнами. Потом гниль зайдёт глубже. Откажут пальцы. Потом слух. Потом глаза. А потом... не знаю.

— Когда?

— Не знаю.

Я сжал зубы. Плохо. Не потому что он не знал. А потому что теперь не знал я. Микула вспыхнул.

— Я не волхв ещё!

Я посмотрел на Леонтия.

Он стоял в двух шагах от места, где сгорело его тело, и постепенно бледнел. Не лицом — всем собой. День поднимался, серый зимний свет просачивался сквозь ветви, и Леонтий становился прозрачнее.

— Ты исчезаешь.

— Не по своей воле.

Он попробовал отойти от избы.

Сделал шаг. Второй. Третий.

На четвёртом его словно дёрнуло за грудь. Он пошатнулся, хотя ногами снег не трогал.

— Неприятно, — сказал он.

— Больно?

— Нет. Хуже. Будто меня тянут на поводке.

Микула поднял голову.

— Место держит. Где умер, там и держит.

— Спасибо, — сказал Леонтий. — Я всё больше радуюсь местным обычаям.

— Можно перепривязать.

Леонтий посмотрел на него.

— К чему?

Микула глянул на крест у меня на груди.

— К личной вещи. Дорогой. Через неё мёртвого можно держать.

Леонтий напрягся.

— К кресту?

Микула помотал головой.

— Не к самому. Он занят.

— Кем?

Микула смутился.

— Твоим богом. Или знаком. Не знаю, как правильно. Он сильный. Чужой. Если туда полезть, может меня самого вывернуть.

— Разумно, — сказал Леонтий.

— А шнурок можно. Он твой. На теле был. Пот, кровь, смерть. Теперь будет держать не только твоего бога, но и тебя.

Леонтий посмотрел на меня.

— Я не собака, чтобы меня на поводок сажать.

— Тогда скажи, как иначе тебя не оставить у ведьминой избы, — сказал я.

Он повернулся к горящим остаткам. Изба проваливалась внутрь себя. Среди углей что-то ещё шевелилось. Леонтий сжал губы.

— Я хотел к Господу, — сказал он. — А остался в диком языческом крае. Боже мой, за что? Или почему? Или для чего?

— Хочешь, оставлю тут? Может у господа промыслы именно к этому месту имеются? А что? Лес. Снег. Через полгода наступит весна, грибы пойдут…

— Нет.

Потом тише:

— Наверное, Господу интересны именно вы. Не знаю почему.

Микула сел на снег, взял шнурок от креста в дрожащие пальцы.

— Мне нужна соль.

Я достал остаток из мешочка.

— И нож.

Дал.

— И чтобы он сам согласился.

Леонтий посмотрел на шнурок, потом на остатки своего тела в огне.

— Я, Леонтий, раб Божий... — начал он и запнулся.

Потом начал снова:

— Я, Леонтий, который пока не дошёл до Престола Господа, соглашаюсь идти с вами до того дела, которое держит меня здесь. Или пока не призовет Господь волею своей.

Микула кивнул.

— Так лучше.

Он обмотал шнурок красной ниткой на три оборота. Не завязал узлом, а как будто уговорил волокна лечь вместе. Посыпал солью. Провёл ножом рядом — не разрезая, только обозначая край. Потом шепнул что-то свое, родовое.

Лес на миг перестал отворачиваться. Шнурок дрогнул у меня в руке. Леонтий схватился за горло. Движение было таким живым, что я шагнул к нему.

— Сильно? — спросил Микула.

Леонтий сжал зубы.

— Как будто за горло взяли, — сказал Леонтий.

— Отпустить?

Он посмотрел на избу. Внутри что-то визгливо лопнуло.

— Нет.

— Тогда потерпи.

Микула ещё раз провёл ножом возле шнурка.

Леонтий дёрнулся, и на миг его словно растянуло между избой и щнурком. Контуры поплыли, лицо стало чужим, старым, мёртвым по-настоящему. Потом вернулось.

Я почувствовал во рту металл. Знак меры отозвался едва заметно. Не силой. Интересом. Мне это не понравилось.

— Всё, — выдохнул Микула.

Леонтий стоял рядом, бледнее прежнего.

— Я чувствую его, — сказал он, глядя на шнурок. — Не руками. Не шеей. Всем телом… то есть не телом уже. Всем собой…

— Можешь идти?

— Если это теперь называется идти. У меня ни ног, ни потребности их ими двигать.

Микула хотел ответить, но закашлялся. На снег упала серая капля. Не кровь, а гниль. Страсти какие. У меня из легких тоже поднялась тяжелая мокрота. Только этого для полного счастья не хватало. Подлечились у лихоманки, называется. Интересно, это она нарочно нас заразила? Или мы от того мешочка подхватили хворь?

— Всё, — сказал я откашлявшись. — Идём.