— Не вижу.

— Зато я вижу с божьей помощью. Ставь ногу, говорю!

Меч дёрнулся. Земля под ним крошилась. Микула, лёжа на животе, протянул ко мне руку, но до меня было далеко. Он сам едва держался за корень, губы серые, глаза мутные, дыхание хриплое и прерывистое.

Я ударил сапогом в снег справа. Первый раз — пусто. Второй — тоже. На третий носок наткнулся на что-то твёрдое. Вот он, корень. Тонкий, скользкий, но настоящий.

Я перенёс на него вес. Край склона под мечом тут же осыпался. Клинок вышел из земли почти полностью. Я успел навалиться плечом на склон, вдавить колено в снег и зацепиться сапогом за корень.

— Ещё чуть выше, - сказал парящий в воздухе за моей спиной Леонтий. - Там камень торчит. Ставь на него вторую ногу.

Я нашёл камень коленом. Ударился так, что в глазах потемнело, но камень держал. Оттолкнулся, перенес вес. Микула наконец дотянулся до моего рукава, но не потянул — сил не было, — только зафиксировал, чтобы я не скатился обратно. Пришлось лезть самостоятельно, цепляясь за его одежду непослушными от проказы и мороза пальцами. И вот, я вывалился наверх лицом прямо в снег.

Некоторое время мы оба просто лежали.

Мир больше не летел. Стволы стояли на месте. Снег падал вниз, как положено снегу. Где-то под обломанным настом тихо текла чёрная вода.

— Ещё раз такое, — сказал Микула, не поднимая головы, — и Перводрево пусть само к нам идёт.

.

Нафиг это ускорение, решил я. Местность пересеченная, опасности возникаю сразу под ногами, в следующий раз вообще убьемся. И мы пошли обычным порядком.

Через какое-то время, лес начал меняться.

Деревья стояли теперь ровными рядами, как посаженные по линейке. Почти исчез бурелом и овражки. На одной ветке я заметил старую ленту, почти вросшую в кору. У корня торчал обугленный столбик, едва видный из-под снега. На огромном камне виднелся рез, так стёртый временем, что уже нельзя был разобрать, чей именно.

Микула внезапно остановился, будто вкопанный.

— Что? – спросил я. – Что увидел? Или почуял? Или унюхал? Или как ты там окружающее воспринимаешь…

Он смотрел вперёд, но не на дорогу, а на старую яблоню. Яблоня стояла криво, ниже окружающих деревьев, с чёрным дуплом в боку и голыми ветками. На ней висели обрывки лент, нитки, пучки волос, полоски ткани, какие-то тонкие шнуры, истлевшие до цвета коры. Не много и не празднично, совсем не похоже на веселую новогоднюю елочку. Так оставляют не украшение, а знак: был здесь, дошёл, попросил путь, и ты молодец, раз уже здесь.

— Это ещё не Перводрево, — сказал Микула.

— Да я понял уже, - буркнул я. – Не может у нас быть все так вот просто.

— У подходящих к Перводреву есть старый обычай, — продолжил парень. — На яблоне оставляют своё. Ленту. Нитку. Волос.

— У тебя есть еще силы на эту фигню?

Он не ответил и молча полез дрожащими пальцами к нитке Горыни. Я хотел сказать, что потом. Что сначала надо сесть, отдохнуть. Что если он сейчас упадёт под этой яблоней, никакой обычай его не поднимет. Но не успел.

Сначала взорвался снег справа.

Его вспороло изнутри, и из ельника справа от яблони выпрыгнул первый оборотень. Не вышел — именно выпрыгнул, будто до этого там лежал не сугроб, а свернувшийся ком мяса и шерсти. Четыре лапы, потом две ноги и две руки, потом снова движение, которое не позволяло понять, зверь это или человек. Пасть была волчьей, глаза — слишком человеческими. Второй ударил сбоку, отрезая меня от Микулы. Третий пролетел сквозь Леонтия и недоуменно вскочил по собачьи отряхиваясь.

Я выхватил старый разбойничий меч, но умом понимал, против этих тварей он бесполезен. Да и будь он полностью серебряный – с моими фехтовальными навыками шансов было все равно мало. Оборотни двигались рваными прыжками и перебежками. Я видел прыжок волка, бил, а в середине движения там уже был человек с вывернутым плечом, и клинок проходил мимо. Чудом, практически случайно, я резанул первого оборотня по боку. Меч не вошёл в плоть, а лишь нанес длинный порез. Кровь брызнула чёрной полосой на снег. Рана затянулась мгновенно, прямо на глазах.

— Конечно… — просипел я сквозь зубы. – Читеры гребанные…

Оборотень улыбнулся во всю пасть и пролаял:

— Вы почти дошли, княжич. Почти дошли!

Микула тем временем, пытался добраться до яблони. Нитка Горыни уже была в его пальцах, но пальцы дрожали так, что он не мог ухватить ветку. Оборотень бросился к нему. Я шагнул наперерез и принял удар корпусом. Меня развернуло, рёбра вспыхнули болью, снег ударил в колено. Мечом я задел зверя по морде, но тот только мотнул головой. На рассечённой губе плоть уже зарастала.

Третий оборотень все еще возился с Леонтием. Он бил его лапами, прыгал сквозь призрака и хватал зубами пустоту. Наверное, совсем тупой.

Микула тяжело прыгнул и дотянулся до ветки яблони. Пальцы его не слушались. Нитка Горыни соскользнула с сухого сучка. Он попробовал снова, но рука ушла в сторону, и тонкая нить легла не туда, где могла удержаться.

Оборотень уже разворачивался к нему, шкура на плечах ходила волнами, пасть парила горячим дыханием сквозь длинные желтые клыки. Я, как можно более угрожающе, замахал своей железкой перед мордой твари и оборотень потерял скорость.

Микула сделал третью попытку и наконец завязал нитку.

Узел вышел кривой и не прочный. Нитка легла на сухую ветку неровно, одним концом почти сразу попала под кору, другой болтался на ветру, но нить держалась.

Сначала ничего не произошло. Ни света, ни грома, ни доброй руки с неба. Просто воздух вокруг яблони стал другим.

Оборотень прыгнул к Микуле, но на втором скачке его повело в сторону. Лапа стала рукой, плечо вывернулось, звериная тень ушла вперёд без тела. Пасть на миг сложилась в человеческий рот, и из него вышел не рык, а рваный кашель. Он сам отпрянул назад, чтобы не развалиться окончательно.

Микула вцепился в край моей одежды и дёрнул туда, куда я и сам уже должен был падать. Правая нога поехала по снегу. Рёбра свело болью, акпкд глазами завертелись деревья, небо, Микула, оборотни... Первый оборотень метнулся следом, но я уже падал за яблоню, туда, где нитка уже висела на ветке. Оборотень щёлкнул зубами у моего плеча, но не достал.

Я рухнул рядом с Микулой, почти на него. Он застонал, но не оттолкнул. Леонтий тоже стоял рядом. А вот оборотни остались по другую сторону яблони.

Они кружили, скребли снег, рычали, бросались к яблоне и каждый раз отступали сами, когда звериная личина начинала съезжать с их тел.

— Выйди, княжич, — сказал главный. — С мечом-то выйди. Или только за мальцами прятаться горазд?

Я сидел на снегу, дышал через зубы и очень хотел выйти. Не знаю почему, но тогда мне это казалось правильным. Микула схватил меня за рукав.

— Не выходи! Это зов Велеса! Не поддавайся! Отвлекись на что-то другое!

Я остановился и крепко, до боли сжал челюсти прикусывая себе язык. Новая боль слегка прочистила мозги, я наклонился и умылся снегом. Разум окончательно прояснился.

Оборотни перестали выть. Один за другим они поднялись на две ноги. Шкуры сползли, как мокрые плащи. Лапы стали руками. Пасти сложились в лица. На снегу перед яблоней стояли люди — голые по пояс, в рваных шкурах и с густыми бородами. Улыбки на их лицах были слишком широкие, за губами, то и дело, мелькали волчью клыки.

— За яблоней думаете спрятаться? — спросил главный.

— Уже спрятались, - сказал я. – Все, блохастый, изыди. Надоел пуще гемороя.

Оборотень лающе засмеялся. Смеялся почти по-человечески. От этого смеха мне снова захотелось воткнуть меч ему в горло.

— Идите, — сказал он. — Зелёное дерево любит тех, кто сам приходит.

Я сдержался и не стал продолжать беседу. Мы просто поднялись и пошли дальше. Туда, куда оборотням ходу не было.

За спиной ещё долго слышались человеческие голоса. Потом раздался звериный вой.

- Оборотни жалуются Велесу на неудачную охоту, - перевел Микула.

Местность менялась. Теперь мы шли между холмами поросшими редкими скрюченными деревьями. Сначала, пытались их обходить, но так дорога удлинялась в разы, поэтому решили перейти холм по прямой.