— Он отказался от лёгкого пути.

Дальше заговорили все разом:

— Он болен. До Перводрева не дойдёт.

— Дошёл до стража.

— Страж не Перводрево.

— Место Рода пустует.

— Сломанный место не займёт. Я согласен. Нужно признать.

— Мёртвый тоже не займёт. Помочь. Нужно помочь.

— Тогда он дойдет не сам. Зачем нам такой голос Рода?

— Нужно удержать силой. На самой грани, он сломается. Когда моя госпожа протянет за ним свою руку – он согласится на что угодно.

— Нет. Нужно убить его сейчас. Забрать то что у него есть. Искать другой голос Рода.

Голоса шли один за другим, накладывались, цеплялись. Они не кричали, но от них болели зубы. Огонь дрогнул. Волхв Сварога поднял руку.

— Счёт. Помочь, отпустить, убить или задержать.

В золе вспыхнули серые черты. Одна за другой: слева, справа, внизу, слева, вверху, справа. Я считал вместе с ними, сам не зная что считаю и за какое место нужно болеть.

Голоса разделись ровно поровну – по шесть за каждый из четырех вариантов. Двадцать четыре. Плюс Микула за Рода, плюс волхв Чернобога, которого разорвало силой креста, и волхв Сварога, который не участвовал в голосовании.

— Ровный спор словом не кончают, — сказал голос похожий на далекие раскаты грома.

— Поединок, — произнёс другой голос из круга.

Микула попытался встать. Я поймал его за плечо.

— Нет.

— Это обо мне.

— Ты на ногах еле стоишь. Сядь на место, боец, блин!

— Ищущий не может биться сам. Кто нёс его путь — может встать.

Все дымные лица повернулись ко мне. Микула шепнул:

— Не надо. Я сам…

Я посмотрел на него так, как мой старшина на очередного духа. Микулу проняло.

— Ты сейчас меч-то хоть удержишь?

Он молчал.

— Ну и вот. Значит, я.

Волхв Сварога смотрел на меня без сочувствия.

— Встанешь — ответишь не за него. Но сам он точно не справится, он и сидя падает.

— Мне бы тоже не упасть.

— Ставка? – спросил громовой голос.

Волхв Сварога ответил:

— Если Мерович устоит — мальчика до Перводрева не преследовать. Не морочить. Не ломать. Дорогу не закрывать. После Перводрева он сам решит, отвечать ли на зов.

Другой голос из круга прошипел:

— А если падёт, круг ставит стражей на дороге. Мальчик слушает их зов всегда. До самого конца, каким бы он ни был – смерть или Перводрево. Он не выдержит. Он сломается.

Некоторым голосам это не понравилось. Слышно было по тишине. Но никто не спорил. Теперь нужен был противник.

В золе начали проступать черты жребия. Я смотрел на них и вдруг почувствовал холод под рубахой. Знак меры стал просто ледяным. Странно, с чего бы такое?

Из серого огня поднялся человек. Не старый и не молодой, с лицом спокойным, почти скучным. Одежда простая, посох тонкий, с резами счёта. На лбу вырезан знак Числобога – три спиральных витка с чертами вверху, внизу и по бокам. Точно такойже как у меня, только меньше и не врождённый, а приобретенный. Волхв Числобога из этого серого круга, чтоб ему...

Он посмотрел на меня так, будто мы с ним уже были в середине разговора. Я понял: он сам сделал так, чтобы выйти. Как-то сжульничал.

Волхв Перуна ударил посохом о край круга.

— До крови на черте. До сбитого знака. До выхода за край. Не до смерти.

Волхв Числобога вошёл в круг. Я поднял дрянной разбойничий меч.

— Начали, — сказал Перунов голос.

Первого удара я почти не увидел. Не потому что он был быстрым, а потому что его не было там, где я ждал. Посох волхва Числобога коснулся моего плеча, и тело само сместило вес на больную ногу. Нога подломилась. Я едва не наступил за край круга.

Серые голоса возбужденно зашептали. Я выровнялся. Волхв Числобога уже стоял в другом месте. Он бил не сильно. Не пытался сломать кость, выбить глаз или разрубить руку. Он просто ставил меня не туда: на полшага, на один вдох, на половину движения. Каждый раз я оказывался там, где проигрывал следующий удар.

Я рубанул справа. Он не отступил, только повернул посох, и мой меч ушёл ниже, чем надо. Ладонь с ожогом вспыхнула болью, рукоять едва не выскользнула. Он коснулся моих рёбер и воздух ушёл из легких. Коснулся бедра и нога вспомнила перелом, которого никогда не было. Коснулся запястья, пальцы разжались, и меч упал бы, если бы я не подхватил его другой рукой.

Он сделал шаг и я отступил. Край круга был у пятки. Серый огонь дёрнулся. Ещё немного — и я проиграю. Микула не попадёт в круг силой, нет. Но дорога к Перводреву наполнится серыми стражами, зовами и новыми мороками. Он будет слушать их перед входом, больной и полумёртвый. Он этого не выдержит. Я бы не выдержал.

Я поднял меч.

Волхв Числобога мог закончить бой прямо сейчас. Один удар в плечо — и я выйду за край. Один толчок посохом — и всё.

Он высоко поднял руки с зажатым в них посохом. И зачем-то стал на одну ногу, будто пересмотрел фильмов про шаолинских монахов.

Невозможная ошибка.

И я прыгнул вперед бросив бесполезный меч. Посох прогудел над моей головой, а я врезался плечом в живот волхва и буквально вынес его за пределы круга.

Серые голоса загудели.

Я стоял, тяжело дыша, и понимал, что не победил. Мне подарили победу.

— Зачем? — спросил я противника.

Он посмотрел на меня спокойно.

— Не сегодня твоя расплата.

Больше он ничего не сказал, ступил в серый огонь и растворился в нем.

Волхв Сварога поднял посох.

— Бой решил.

Некоторые голоса молчали слишком долго, но круг уже принял результат и не сильно важно, насколько честным был бой. Поединок был признан. Раздался первый голос:

— Дорогу не закрывать.

Потом другой голос:

— Мороком не ломать.

— Силой не брать.

Четвёртый голос, очень недовольный:

— До Перводрева.

Серый огонь начал гаснуть. Перед тем как дымные лица исчезли, волхв Сварога сказал:

— Место Рода будет ждать. А ждать оно умеет.

Когда серый огонь погас, смолокурня снова стала маленькой. Стены вернулись на место, балки опустились, огонь в кострище стал обычнее, хотя всё равно слишком ровным. Я сделал шаг и едва не упал. Леонтий оказался рядом. Поддержать он не мог, но встал так, будто мог.

— Ты победил? — спросил он.

— Нет. Мне дали победить.

Я сел у стены. Рука дрожала, ожог распух, рёбра болели от каждого вдоха. Волхв Сварога бросил мне тряпку.

— Зажми рёбра. Выглядишь плохо.

Он не стал спрашивать, почему волхв Числобога поддался. Может, знал, а может, не хотел знать.

Волхв Сварога работал всю ночь. Поставил воду греться, бросил туда корни, от которых запахло горечью и дымом. Намочил тряпку, вытер мою ладонь, намазал ожог чёрной мазью. Боль не ушла, но стала глубже, ровнее и руку перестало дергать при каждом движении.

Микуле он сменил повязку на ладони. Серое кольцо не стерлось, но под угольной мазью перестало блестеть.

Леонтий держался у шнурка и горячей железной пластины. Его лицо стало различимее. Не живее — просто плотнее. Он молчал, иногда закрывал глаза, будто слушал далёкую службу, которой здесь не было. Шевелил губами молясь. Он часто молился. Как правило о двух вещах: чтобы господь или призвал его к себе или наконец, объяснил, засем ставил Леонтия в мире живых.

Волхв поставил у порога железные полосы, поправил золу в круге, несколько раз выходил наружу и возвращался со снегом на плечах. Смолокурня хранила жар. За стенами тихо спал зимний лес.

К утру Микула смог сидеть сам. Это уже было много. Жилка под ухом осталась, но не выросла. Серое кольцо на ладони не исчезло, но и не расползалось. Глаза стали яснее, голос — слабым, но его собственным. Я мог идти, если не считать, что каждый шаг заранее обещал боль. Ладонь с ожогом плохо сжималась. Волхв обмотал её сухой тканью и велел не мочить.

— А если придётся драться?

— Тогда терпи. Или бросай своего спутника и беги пока его доедают.

Он дал нам немного сухарей, кусок вяленого мяса, мех с водой и еще один с горьким отваром.