— Держи! — гаркнул волхв.

— Да, держу!

— Нет. Ты терпишь. Держи!

Я сжал зубы и прижал полосу к краю круга так, что кожа прилипла к металлу. Волхв ударил посохом в пол. Удар вышел сухой, без грома и без вспышки, но смолокурня задрожала всей собой: крышей, балками, стенами, старой смолой в щелях. На один миг она стала не заброшенной хижиной, а настоящим горном. Я заорал. А кто бы не заорал, если его окунуть прямо в жидкое пламя?

Чёрная зола погасла. Рез Сварога на балке потемнел и стал постепенно остывать.

Когда волхв забрал у меня железо, ладонь уже плохо слушалась. На коже остался тёмный ожог, но пальцы сгибались, пусть и через боль.

— Плата, — сказал он.

— За что?

— За чужое капище. И за сварожий огонь.

Я посмотрел на Микулу. Он дышал ровнее, чем раньше, и вообще теперь походил на просто спящего парня, а не помирающего от проказы и обессиливания.

— Болезнь ушла?

— Нет. Сварог ее только прижег, как прижигают гнойную рану. Ваши души уже заняты – твоя Числобогом, его – Родом. Сварогу негде развернуться во всю мощь и выжечь мораново семя до тла.

Волхв вытер клещи сухой травой и бросил траву в огонь. Та вспыхнула синим.

— Пока вы здесь мор вас терзать не будет. За порогом снова начнет. Но уже не так сильно, как раньше, часть заразы все же сгорела.

— Тогда мы останемся здесь навсегда, - буркнул я.

На это волхв только хмыкнул.

Он подошёл к Микуле, присел и поднёс к жилке под ухом тонкую железную пластинку. Пластинка сразу потемнела с одного края. Потом волхв взял руку Микулы и провёл угольной пылью по серому кольцу вокруг пореза. Пыль не осыпалась, а прилипла к коже. Волхв опять хмыкнул, но теперь не скептически, а задумчиво.

Потом волхв посмотрел прямо на Леонтия, который стоял в уголке и старался не отсвечивать.

— Мёртвый с белым следом, — сказал он. — Никогда такого не видел. Сподобил Свароже… Какой-то ты… странный. На первый взгляд – размазня и балабеня, а если глянуть вглубь… ты страшный.

Леонтий попытался выпрямиться.

— Я и при жизни не всем нравился.

— Шнурок покажи, — сказал волхв. И откуда он про шнурок узнал то?

Я достал шнурок от креста. После серой порчи он стал жёстким, будто промёрз до середины. Волхв протянул руку, но я не отдал.

— Что ты хочешь сделать?

— Ну, не накормлю же. У меня нет для него лишнего мертвого человека.

Леонтий сразу сказал:

— Человеков ради меня не резать.

— Да я и не собирался. Да и человека здесь и нет. Только волхв, полуволхв и князь… ну, пока только княжич, но уже с проснувшейся княжеской кровью.

Я отдал шнурок. Волхв положил его рядом с раскалённой железной пластиной, присыпал угольной золой и провёл над ним короткий рез пальцем, не касаясь. Шнурок вздрогнул. Леонтий согнулся, будто жар прошёл и через него.

— Хватит, — сказал он.

— Ещё рано.

— Хватит!!! Больно! Это же адское пламя!

Волхв убрал руку. Леонтий стал чуть плотнее: через него всё ещё было видно стену, но уже мутно.

Леонтий ощупал себя осмотрелся. Как то встрепенулся весь, будто мокрый пес и улыбнулся.

- Спасибо, - сказал он. – Видно, и от ваших языческих бесов иногда бывает польза.

Волхв снова хмыкнул, но теперь уже довольно.

Микула открыл глаза. Сначала смотрел в потолок, потом нашёл взглядом меня, потом волхва.

— Ты… был там, — сказал он. — Ты у серого костра был.

Волхв Сварога поднял свой железный посох. Не угрожающе, просто переставил ближе к себе.

— Был.

— Ты хотел меня забрать.

— Посадить. Не забрать. Посадить на твое место в нашем круге. Сделать одним из нас.

— И выы всё ещё хотите меня туда?

— Да, - сказал волхв ни секунды не думая. – Но вы можете идти к Перводреву. Вы достойны.

Тут я кое-что понял. Не всё — только как положить этот кусочек целой головоломки в общую картину окружающего меня безумия.

— Ты страж, - сказал я.

Волхв довольно посмотрел на меня и кивнул.

— Один из тех, кто стоит у порога.

— У Перводрева?

— У пути к нему.

Я усмехнулся, но щёку, пораненную рысью стянуло болью, и усмешка вышла кривой.

— Страж Перводрева сидит в сером круге?

— У порога стоят не те, кто всем нравится. У порога стоят те, кто не пускает слабых.

— И ты решаешь, кто слабый?

— Иногда я. Иногда другие. Просто вы пришли именно ко мне. Но если бы вы шли именно ко мне, пришли бы к кому-то другому. Так всегда бывает. Перводрево не терпит кумовства и поддавков по знакомству.

Я хотел спросить, как далеко до Перводрева, но Микула вдруг почти встал и мне пришлось его ловить, чтобы не упал.

— Деревня, — сказал он. — Там люди, которых я… мы заразили. Я поклялся, вернуться и помочь, когда стану волхвом.

Волхв не сразу обернулся к нему. Сначала поправил клещи у кострища, пробурчал себе под нос какую-то скороговорку и трижды плюнул через левое плечо. Зачем все это – хрен его знает.

— Все клянутся, когда горячо, - наконец сказал он.

— Я клялся Родом.

— Кому?

— Деревне. Больным. Я сказал, что вернусь и помогу.

— Понятно, - протянул волхв задумчиво, пожевал губами и принял решение. — Вступи в серый круг сейчас и я сам пойду туда. Поставлю жаровой круг и удержу болезнь. Но окончательно она исчезнет, лишь когда Род порвет твою связь с Мораной. А для этого тебе нужно Перводрево, иначе никак.

- Я обещал остаться там на три года, - прошептал Микула. – После того, как стану волхвом.

— Мор в деревне ещё можно удержать, — продолжил волхв. — Не вылечить. Удержать. Люди доживут до того как ты вернешься и не умрет никто. Ты займёшь место волхва Рода в нашем круг. Круг получит голос. Деревня получит время. А ты получишь почти безопасный путь к Перводреву.

Микула молчал. Я видел, что искушение для него слишком тяжелое. Нужно всего лишь пойти по легкому пути и все будет хорошо. Кроме того, что он перестанет быть собой.

— Это моя клятва, — наконец сказал он. – И я сам ее исполню.

— Людям всё равно, чья клятва. Они просто хотят жить сами и чтобы жили их дети.

Микула поднял на него глаза.

— Роду — не все равно. И я сам успею спасти всех, если пойду прямо сейчас.

Микула выпрямился и уже повернулся к двери. Но тут волхв почти улыбнулся, довольно кивнул и сказал:

— Деревню удержу без платы.

— Почему? – спросил я. – Зачем тебе это?

— Чтобы подкупить добрым бескорыстным делом, разве неясно? - Он посмотрел на Микулу и усмехнулся в бороду. — Я твою клятву не забираю. Только подержу, пока ты не вернёшься.

Микула хотел ответить, но передумал и лишь благодарно кивнул, приложив руку к груди. Волхв выпрямился.

— Спать будете после круга.

— Какого ещё круга?

— Моего, серого круга, какого же еще… Ты, Мерович, задаешь много глупых вопросов, не делай так. Раздражаешь.

Я заткнулся.

Он взял из угла горсть серой золы — не той, что осталась от Мораны, а другой, сухой и лёгкой. Высыпал её в очищенное кострище, положил сверху три железные полосы: одну к себе, одну к двери, одну к Микуле. Потом ударил посохом в пол.

Огонь поднялся без дров. Серый, как тогда, в том странном месте где взорвался крест Леонтия. Он не грел лицо и не давал света как обычный огонь. Скорее просто показывал присутствие огня там, где до этого была пустота.

Стены смолокурни отступили. Не физически — просто между брёвнами стало слишком много места. В дыме появились посохи, лица без плоти, знаки, вспыхивающие и гаснущие на краю зрения: громовой рез, тёмная чаша, звериный след, весы, серп, колесо, пустая ладонь и ещё десятки образов. Они мелькали слишком быстрые, чтобы рассмотреть и тем более, запомнить.

— Мальчик прошёл, — сказал волхв. — Дорогу ему не закрывать. Силой не брать. Мороком не ломать.

Сначала ответил один голос, донёсшийся будто из глубокого колодца:

— Признать.

Потом другой, глухой, будто из бочки:

— Рано.

Третий, просто издалека: