Я молча кивнул. Ясно. С силой бога может совладать лишь другой бог. И то, думаю, не всякий.

Мы завернули знак в тряпицу. Чистой она была только по сравнению с остальными. Микула достал свою красную нитку, хотел обмотать сам, но пальцы не слушались.

Я взял нитку.

— Как?

— Пока просто держи. Без узла. Узел — это уже слово. А я сейчас слова путаю.

Я обернул тряпицу трижды, но не завязал. Микула забрал у меня сверток и сунул в карман.

Снег лежал ровно, старый след то появлялся, то пропадал между деревьями. Лошадь Радима шла неохотно. Без саней, без привычного хозяина, с чужими руками у повода она всё время косила глазом назад.

Леонтий держался рядом со шнурком от креста. После курганов его стало труднее видеть. Проведёшь глазами — есть. Моргнёшь — нет.

Микула ехал впереди, на коне. Держался за гриву, потому что седло после наших переделок сидело плохо. Ногу ставил осторожно, спину держал криво. Совсем хреново парню. Но старается.

К полудню его начали одолевать видения. Сначала он просто оглянулся. Потом ещё раз. Потом внезапно сказал:

— Немир идёт.

Я повернулся. За нами была дорога, снег, чёрные стволы и наши следы.

— Где?

Микула смотрел между елями.

— Там. Без головы.

Леонтий сразу оказался рядом.

— Не вижу.

— А я вижу.

— Немир сгорел.

— Нет. Он стоит. Он не может найти свои пальцы.

Микула сказал это спокойно. Вот что было страшнее всего. Спокойствие и уверенность.

Я развернул его к себе. Глаза у него были открыты, но смотрели мимо моего лица. Зрачки дрожали.

— Микула. Смотри на меня.

Он моргнул, на миг вернулся в реальность и снова ушёл в грезы.

— Слюда стучит, — сказал он совсем без эмоций. — Девка проснулась. Там серый пар. Она зовёт.

Леонтий выругался на своем языке. Это слово я уже выучил и сразу узнал.

— Не девка, — сказал он. — Знак тянет.

Знак под тряпицей и правда стал живым и тёплым. Я сорвал его с пояса и бросил в снег перед Микулой. Он сразу пошатнулся, будто у него отняли опору. Я подхватил его под мышки. Тело стало тяжёлым и мокрым от холодного пота. Я наклонился к Микуле.

— Радим сдох. Немир сгорел. Девушка в слюде далеко. Ты здесь.

Он схватил меня за рукав.

— Перводрево мёртвое.

— Нет.

— Я видел, видел, видел! Мертвое и черное…

— Ты видел то, что тебе показали. Не верь! Это мороки!

Микула закрыл глаза. Из носа пошла тёмная капля. Он выдохнул и провалился бы в снег, если бы я не держал.

— Черная кровь, — прошептал он. - Совсем… Как уголь…Кровь земли…

Мы пошли дальше медленнее. Конь нёс Микулу, я держал повод, Он ехал молча. Потом вдруг выпрямился, будто боль внезапно прошла, посмотрел на меня сверху вниз и побелел так, что губы стали почти синими.

— Ты...

Я поднял голову. В следующую секунду он выхватил свой маленький нож и ударил вниз.

Лезвие скользнуло по плечу, прорезало одежду и царапнув кожу. Если бы конь не шагнул, нож вошёл бы в шею. Я ударил по его запястью предплечьем. Нож выпал. Микула свалился с седла на меня и мы оба рухнули в снег.

Он бился, как больной зверёк: локтем, коленом, зубами. Сил было мало, но страха хватало. Я перевернул его животом вниз, прижал коленом бедро и выкрутил руку за спину.

— Леонтий!

— Вижу!

— Что он видит?

Микула хрипел подо мной:

— Радим... знак... не подходи...

Ага, теперь ясно. Значит, я для него – Радим.

Леонтий встал прямо перед лицом Микулы. Обычно живые сквозь него смотрели и все. Сейчас Микула посмотрел и за Леонтием проявился Радим Бурый. С изодранным лицом и с костяным знаком в руке. Там, где должна была быть его тень, шевелилась чёрная нить.

Леонтий вошёл в него, как в холодную воду.

— Предатель! — заорал он. — Ты уже умер!

Радим раскрыл рот и оттуда пошёл серый пар, его лицо осыпалось. Осталась костяная улыбка, знак и тёмная жилка, протянутая к Микуле. Леонтий рванул её обеими руками. Морок лопнул. Микула подо мной обмяк.

Я не сразу отпустил пацана, .мало ли, вдруг у него еще один нож припрятан.

— Ты здесь?

Он дышал рвано.

— Здесь.

— Кого видел?

— Тебя. С его рукой.

Я сел в снег рядом и поднял нож. На лезвии была моя кровь. Микула смотрел на неё и не моргал.

— Я мог...

— Мог.

Я вложил нож обратно в ножны и кинул ему.

Он не стал ловить.

— Если снова увидишь Радима, — припомнил я классику. — Не убивай. Он мой.

Микула поднял на меня глаза.

— Не смешно.

Ну, да… откуда ему распознать цитату? Этому миру до кинематографа еще тыщу лет и все огородами.

Дальше дорога пошла вниз.

Склон был не крутой, но лёд под снегом держался пятнами. Лошадь Радима ставил ноги осторожно. Седло после падения Микулы съехало, ремни мы подтянули, как смогли. Но получилось так себе… Да чего уж там – погано получилось.

Я шёл слева, держал повод и край седла. Микула сидел низко, почти лежал на конской шее. Нож он так и не взял. Я прицепил его к своему ремню.

На середине спуска подпруга лопнула. Не развязалась, не перетёрлась постепенно — лопнула сразу, как сухая жила. Седло поехало вбок и Микула вместе с ним. Кобыла шарахнулась. Я бросился под нее, схватил Микулу за тулуп и рванул на себя.

Мы оба полетели вниз.

Я успел повернуть его так, чтобы голова не ударилась о камень. Сам врезался плечом и боком. Микула лежал на мне и не понимал, что произошло. Потом начал кашлять. Кровь пошла по губе — разбил при падении. Повязка на ладони снова намокла.

Конь остановился ниже, дрожа всем телом.

— Живой? — спросил я.

Микула попробовал кивнуть. Получилось не сразу.

— Седло не держит.

— Тогда пойдёшь пешком, пока можешь. Не сможешь — понесу.

— Ты сам...

— Я не спрашиваю, а говорю, как будет. Так что постарайся пройти подальше… Мне и правда хреново…

Мы сняли седло, перетянули ремни, часть груза переложили на коня без посадки. Микулу я поставил между собой и животным. Он держался за гриву и упорно шёл.

После падения проверили сумы. Половина еды оказалась испорчена.

Сухари покрылись серым налётом, будто их неделю держали в могильной сырости. Мясо пахло сладко-гнило. Мешочек с травами отсырел, хотя лежал глубоко в суме. Соль просыпалась и смешалась со снегом.

Микула посмотрел на сухари.

— Можно край срезать.

Я взял один, разломил. Серость была и внутри.

— Лучше не стоит.

Он кивнул, и мы выкинули лишнюю, гнилую тяжесть в которую превратился наш провиант

Сумерки пришли рано. Небо затянуло тучами, свет стал плоским, без стороны. След впереди пропал и все деревья сделались одинаковыми.

И между ними появились тени.

Они стояли далеко, на границе зрения. Если смотреть прямо — только стволы. Если краем глаза — худые фигуры без лиц. От них тянуло холодом, который забирается под ногти и начинает грызть изнутри.

Микула остановился. Знак под красной ниткой стал холодным, потом горячим.

Первая тень подошла к нам со спины. Я ударил мечом. Лезвие прошло насквозь. На руке сразу выступил иней, пальцы свело. Тень потянулась к Микуле. Леонтий врезался в неё плечом. На миг они оба стали гуще. Тень выгнулась, как дым на ветру. Леонтий схватил её изнутри и вытолкнул обратно за деревья.

Остальные отступили, но не ушли, а остались там, где кончался свет. Леонтий вышел из тени почти прозрачный. Микула поднял руку, хотел сказать родовое слово, но смог только выдохнуть.

Мы двигались дальше, пока ещё можно было различать землю под ногами. Лошадь спотыкалась, Микула держался за гриву, я держал его за ворот, чтобы он не упал под копыта.

Конь поднял голову, Микула тоже посмотрел вверх.

— Шерстью тянет, — сказал он. — Велесовы. Я их запах с другими не спутаю.

Тени Мораны отступили глубже, будто уступили место конкурентам.

Я успел поднять сулицу. Рысь упала с дерева без звука.

Она была слишком крупная для рыси. Плечи широкие, лапы тяжёлые, уши прижаты, глаза темнели зелёным. На правой передней лапе шерсть росла косо, складываясь в знакомую метку. Она ударила меня в грудь.