— Хорошо, я прослежу.

— Проследи уж. Сухорукий волхв это половина волхва

Он привязал руку к груди плотнее, наложил дощечку и тряпки.

Микула очнулся на миг.

— Три года, — прошептал он.

— Сейчас не считай.

— Я и не считаю. Я помню.

Потом снова провалился. Лазарь посмотрел на меня.

— Твоя рука?

— Проказа отнимает. Двух пальцев уже не чувствую.

Лазарь кивнул. Завернул мне рукав и посмотрел на левую руку. Кожа до локтя была серой и холодной. Ногти тёмные.

— К утру сварю питьё, — сказал он. — Болезнь не снимет. Притормозит. На день, может, на два. Если повезёт.

— До Перводрева неделя, — сказал Влас.

Я посмотрел на него.

— Знаешь дорогу?

— У нас есть кто знает.

Он крикнул в сени:

— Немир!

Вошёл человек в старом овчинном полушубке. Высокий, сухой, с лицом без возраста. В руке держал шапку. Вернее, не держал. Прижимал к груди ладонями, на которых не хватало пальцев. На правой оставались большой и половина указательного. На левой — два кривых обрубка.

— Он доведёт, — сказал Влас.

Немир поднял глаза.

— Он немой? — спросил я.

Немир открыл рот. Языка не было. Лазарь сказал:

— Слышит. Понимает. Дороги знает лучше всех. Раньше ратником был. Потом попал к чужим людям. И вот… ни языка, ни пальцев.

Немир закрыл рот и спокойно посмотрел на меня. Без жалости к себе. Он подошёл к столу, взял обугленный уголёк двумя уцелевшими пальцами и начертил на доске: семь коротких черт и одну длинную.

— Семь дней? — спросил я.

Немир кивнул.

Потом ткнул углём в окно. Буран. Ясно, когда погода исправится.

— Прямой дорогой? — спросил я.

Немир покачал головой. Он нарисовал три маленьких квадрата, над ними треугольнички. Дома. Потом провёл линию в обход. Правильно. В другие деревни заезжать не стоит.

Лазарь закатал рукав. Под кожей у запястья темнела тонкая серая жилка. Он посмотрел на неё не со страхом, а со злостью. Ему ещё работать, а рука уже портилась.

— Видишь? Мне поздно беречься. Немир был в избе. Осташ тоже. Теперь мы все под одним знаком.

Осташ сжал челюсть. Жена у печи закрыла рот ладонью. Карпа уже не было, и хорошо. Иначе он снова схватился бы за топор.

Ночь пришла быстро. В избе не спали.

Осташ с женой сидели у печи. Савка лежал на полатях, но глаза у него были открыты. Лазарь варил что-то в котелке: горький запах забивал дым и кровь. Влас ушёл к людям. Немир сидел у двери. Микула бредил.

— Не моё... дед... не место...

Я сидел рядом. Леонтий стоял у двери.

— Не отходи, — сказал я ему.

— Я и не могу.

— Почему?

— Шнурок держит. И ещё злость.

За окном хрустнул снег. Собака во дворе не залаяла. Только зарычала низко, почти без голоса. Леонтий повернул голову к стене.

— Не все смирились, — сказал он.

Потом я почувствовал запах дыма. Осташ тоже почувствовал. Поднялся. Снаружи ударили по стене. Потом ещё раз. Женщина вскрикнула. Немир бросился к двери, дёрнул. Не открылась. Снаружи подперли дверь бревном. Вот ведь сволочи, а!?

— Карп, — выдохнул Осташ. – Убью гаденыша!

В окно плеснуло оранжевым. Сухая солома у стены занялась сразу. Дым полез в щели. Савка спрыгнул с полатей.

— Отец!

— К печи! Ниже!

Снаружи закричали.

— Жги! Больше соломы, пока не вышли!

Другой голос ответил:

— Там Осташ!

— Он сам виноват! Сам проказу в деревню затащил!

Потом удар. Треск. Кто-то заорал уже от боли. Деревенские дралась у двери. Одни пытались оттащить бревно. Другие не пускали. Огонь пополз по стене.

Лазарь схватил ведро, плеснул в окно. Мало. Только дым стал гуще. С потолка посыпалась горящая пакля. Савка зажал рот рукавом, но всё равно зашелся кашлем. Жена Осташа согнулась у лавки и закашлялась так, что не могла вдохнуть.

Микула попытался подняться.

— Лежать! — рявкнул Лазарь.

Немир упал на колени у двери и навалился плечом. Дверь не подалась. Он ударил ещё раз. Обрубки пальцев скользнули по доскам, оставив кровавые полосы. Осташ бился в дверь плечом выше Немира. Его жена хватала воздух открытым ртом. Савка кашлял без звука. Лазарь тащил Микулу подальше от дыма. Немир снова и снова бил в дверь.

В метке не было силы для отката. Так, какие-то крохи, разве что для ускорения хватит. Но с кем здесь драться? С дымом?

Нужна смерть. Взять одну смерть — и откатить. Рука сама потянулась к ножу. Нет. Леонтий стал призраком после того, как я взял его смерть. Или не поэтому. Я не знал. Но ещё одного мёртвого иметь перед глазами не хотел.

И живого убивать тоже. Кого? Осташа? Лазаря? Или вообще, Савку???

— Окно! — крикнул Осташ.

Окно было маленькое. Савка пролез бы. Остальные нет. Снаружи к окну уже бежал кто-то с факелом.

Немир вдруг перестал бить в дверь.

Он опустился ниже, почти лёг на пол, провёл обрубками пальцев по нижней доске и повернулся к Остшу. Потом ко мне. Сделал движение будто рубит топором. В сером дыму его глаза были красные. Он ткнул в старую трещину у порога. Нижняя доска уже почернела от огня. По ней шла старая трещина. Но дерево все еще крепкое, с пары ударов не сломать, а времени мало.

Осташ бросился искать топор.

Откатить всё я не мог. Но можно было не всё. Я прижал правую ладонь к полу и посмотрел на доску. Знак меры ожил и мгновенно сожрал оставшиеся крошки. А потом принялся грызть уже меня. Боль пришла сразу. В кости, в зубы, в глаза. Будто меня разом тянули в разные возрасты и ни в одном не собирались оставлять целым.

— Что ты делаешь? — спросил Леонтий.

— Старю дерево, - выдохнул я сквозь зубы.

— Это как?

Я не ответил. Доска потемнела. Сначала у нижней щели. Потом выше. Волокна вздулись, пошли трещинами. Ржавые гвозди выпирали из дерева. Дым рванул внутрь сильнее.

Я сжал зубы. Перед глазами вспыхнул белый круг. Потом чёрный.

— Ещё, — сказал я.

Доски начали крошиться. Осташ врезал по трухлявой древесине топором. Топор в нее просто провалился.. Второй удар проломил середину далки. Дерево рассыпалось серой трухой.

Бревно провалилось внутрь вместе с дверью.

Осташ схватил жену. Немир подхватил Савку не пальцами — локтем и плечом, прижал к себе и вытащил через дым. Лазарь потащил Микулу за тулуп.

Я попытался сделать шаг и не смог. Знак меры высосал все силы. Леонтий оказался передо мной.

— Вставай.

— Не командуй. Я отдыхаю, мне хорошо.

— Умрешь сейчас и я не узнаю, зачем был оставлен на земле Господом. А это не честно. Вставай говорю.

Я шатаясь поднялся. На этом силы закончились. Пол встал вертикально и ударил в лицо. Дальше были обрывки. Снег и крики. Кто-то бил кого-то возле крыльца. Карп лежал на спине, Осташ давил его коленом в грудь. У другого мужика была разбита скула. Влас стоял с окровавленной дубиной. Леонтий стоял посреди двора. Огонь за его спиной казался тише.

Потом наконец, настала темнота.

Очнулся я в холодной лечебной клети. Пахло травами, кислым дымом и старой кожей. Дверь была открыта настежь, чтобы дым и дыхание уходили наружу. Вместо печи — жаровня у порога. Рядом с ней сидел Лазарь.

— Живой, - констатировал он не оборачиваясь.

— Все выбрались?

— Все.

Я повернул голову. Микула лежал на лавке, укрытый овчиной. Лицо серое, но дышал. Правая рука привязана к груди. На губах трещины. Я поднял правую ладонь. Кожа на ней стала сухой и тонкой. Между пальцами пошли мелкие трещины. На большом пальце ноготь почернел у края.

Дверь состарилась не одна. Интересно, это пройдет? А если пополнить метку?

Лазарь закатал рукав. Серая жилка на его запястье стала заметнее.

— Мне уже нечего беречь, — сказал он. — Я могу дать вам день отсрочки. Может, два. Больше не проси.

Я попытался пошевелить левой рукой. Не вышло. Холод поднялся выше локтя.

Микула открыл глаза.

— Едем, — сказал он. – Прямо сейчас.

Лазарь повернулся к нему.

— Тебе слово не давали. Тебе нужно поспать хотя бы несколько часов.