— Пей. Тебе согреться нужно.

Я хлебнул тёплой воды и закашлялся. Вода вышла обратно с кровью и серо-желтой дрянью.

— Осташ, — сказала женщина тихо.

Значит, хозяина звали Осташ.

— Вижу, — сказал он. — Не слепой.

Дверь распахнулась минут через десять.

Вошёл сухой старик с сумкой через плечо. За ним — трое мужиков. Все заснеженные, озабоченные и явно не в отличном настроении.

Первый был седой, в добром тулупе, с тяжёлым взглядом человека, которому давно надоело говорить последним, но всё равно приходилось. Осташ назвал его Власом. Значит, старший. Второй — широкий, краснолицый. Третий — довольно молодой, с топором в руке.

Старик не стал здороваться. Подошёл к Микуле, поднял ему веко, посмотрел под ухо.

Чёрная жила уже ползла к ключице. Старик отшатнулся так резко, что задел лавку.

— Назад.

— Лазарь? — спросил Осташ.

Знахарь смотрел то на Микулу, то на мои руки.

— Моровое.

Краснолицый мужик выругался.

— Проказа?

— Хуже, — сказал Лазарь. — Проказа только плоть ест. Это Мороая Проказа. Кто от нее помер, будет всю вечность Холодной Хозяйке прислужник.

Молодой с топором сделал шаг назад.

— Сжечь.

В избе стало тихо.

Осташ медленно повернул голову.

— Карп.

— Что Карп? — молодой поднял топор. — Ты их в дом затащил. В свой. С бабой. С мальцом. Теперь что? Всю деревню класть?

Влас сказал:

— Запереть избу. Сжечь. Пока не разнесло. Тебя с семьей – на дальний заимок. Посидите там до весны. Коли не заразились – доживете.

Женщина у печи всхлипнула. Я попытался подняться. Правая рука соскользнула. Левая не помогла. Перед глазами потемнело.

— Уже поздно, — сказал я.

— Молчи, моровой.

Карп рванул к двери.

Осташ перехватил его за ворот.

— В моём доме живых не жгут.

Карп дёрнулся, но Осташ держал крепко.

— Это уже не твой дом! Это ловушка Холодной Тетки!

Дверь закрылась сама. Перед ней стоял Леонтий. Не полностью плотный, но достаточно, чтобы все его увидели. В избе сразу стало холоднее. Пламя в лучине дрогнуло.

Карп поднял топор.

— Нечисть.

— Священник, — сказал Леонтий. — Бывший. Но должность, как видишь, держится лучше тела.

— С дороги.

— Нет.

Карп побелел от злости.

Леонтий шагнул ближе. Топор прошёл сквозь его грудь. Карп вскрикнул и выронил оружие: рукоять покрылась инеем.

— Сожжёте их, — сказал Леонтий, — я останусь здесь. В вашей деревне. Навсегда.

Никто не ответил.

— В печи. В сенях. У твоей двери, Карп. Каждую ночь.

Карп сглотнул.

— Пугаешь?

— Да.

— У меня в доме трое малых, — сказал Карп. — И жена на сносях. Я ваших моровых жалеть не нанимался.

Леонтий повернулся к нему.

— Тогда о них и подумай. Зачем им такой сосед как я, а?

Карп дёрнулся, будто его ударили. Влас поднял ладонь.

— Покойника тоже можно запереть.

Леонтий сурово посмотрел на него.

— Попробуй. Я на ваши языческие ритуалы плевать хотел.

— Хватит, — сказал Лазарь. — Он прав не тем, что пугает. Вы уже в избе. Дышали. Кровь видели. Тряпки трогали.

Осташ посмотрел на жену. Та прижала руки к груди. Карп прошипел:

— Так что, ждать смерти?

Микула открыл глаза. Я даже не понял, когда он очнулся.

— Нет, — сказал он. Голос был слабый, но в избе услышали все.

Осташ наклонился к нему.

— Что?

Микула сглотнул. На губах выступила серая пена. Он слизнул её и поморщился.

— Я ученик волхва Рода. Иду к Перводреву. За посвящением.

Карп зло рассмеялся.

— И что? Ты даже не волхв! Чем ты сейчас нам поможешь???

— После посвящения смогу вылечить Мороую Проказу, — сказал Микула. — Не сразу. Но смогу. Вас тоже вылечу.

— А если сдохнешь? — спросил Карп. – Не дойдя до своего Перводрева?

— Тогда не смогу.

Ответ был честный. Из-за этого в избе стало ещё тише. Влас спросил:

— А если дойдёшь?

Микула посмотрел на него.

— Вернусь.

— Слово ученика ничего не стоит, — сказал Карп. — Сегодня ты здесь, завтра у князя, послезавтра у своего дерева. А у нас бабы и дети.

Осташ не спускал с Микулы глаз.

— Он мог смолчать про мор, — сказал он. — Не смолчал.

— Может, сил врать не было.

— Сил просить тоже не было, — ответил Осташ. — Мы сами их в дом внесли.

Влас повернулся к Лазарю.

— Если он вернётся волхвом, точно сможет вытянуть деревню?

Лазарь помолчал.

— Если правда ученик Рода. Если дойдёт. Если Перводрево примет. Если болезнь не сожрёт раньше.

— Много “если”.

— Это же лучше, чем сразу “нет, у нас никакой надежды”.

Влас посмотрел на свои пальцы. На них темнела чужая кровь.

— Значит, чистых здесь уже нет.

- Во всей деревне нет, - сказал Лазарь. – Это не простая проказа. Моровая. Она не только тело заражает, но и дух. Через родство добирается. А мы все здесь так или иначе сродственники.

Карп сплюнул на пол.

— Значит, отпустить? С конём? С едой? С проводником? А нам ждать, когда он соизволит вспомнить?

Влас посмотрел на Микулу.

— Поклянись.

Микула моргнул.

— Чем?

— Не словом мальчишки. И не страхом. Именем Рода.

Леонтий покосился на меня.

Я молчал.

Влас продолжил:

— Клянись, что вернёшься, если дойдёшь и получишь посвящение. Клянись, что выведешь мор. И останешься у нас волхвом не меньше трёх лет после этого.

— Нет, — сказал я.

Все посмотрели на меня. Я поднялся на локте. В голове стучало.

— Он вам не товар.

Влас спокойно ответил:

— Но ведь мы платим. Доверием, едой, теплом. Может еще и санями с проводником. Хотим знать, за что.

— Три года — много.

— А Моранова Проказа – вообще навсегда, если он не придет.

Микула посмотрел на свои запястья. Серых нитей уже не было, но следы от них остались: красные, врезанные, с подсохшей кровью по краям.

В сером круге из него выдавливали согласие. Здесь он дал его сам.

— Именем Рода клянусь, — сказал Микула. — Если дойду до Перводрева и получу посвящение, вернусь. Выведу мор. И останусь в вашей деревне волхвом не меньше трёх лет.

— Микула.

Он посмотрел так, что я закрыл рот. Его слово. Не моё.

— Это моё слово, — сказал он.

Я замолчал.

Лазарь подошёл к двери и выглянул наружу. Во дворе уже собирались люди. Буран глушил голоса, но я видел факелы.

— Решайте быстро, — сказал знахарь. — Через десять минут толпа решит за вас.

Влас поднялся.

— Не жечь.

Карп шагнул к нему.

— Ты за всех не говори.

— Я говорю за свой двор и за тех, кто не хочет потом жить с мертвецом у печи.

Осташ поднял топор с пола. Рукоять уже оттаяла, с неё капала вода.

— В моём доме живых не жгут.

Карп посмотрел на Осташа. Потом на печь, на стены, на жену у лавки.

— До утра далеко.

Он вышел. Лазарь проводил его взглядом.

— Этот не успокоится.

— Знаю, — сказал Осташ.

— Тогда зачем отпустил?

Осташ посмотрел на нас.

— Потому что сейчас у меня в доме и так хватает бед. Что ж мне его, связывать?

Лазарь велел перенести Микулу ближе к лавке. Осмотрел руку. Пальцами трогал осторожно, но Микула всё равно выгнулся и ударился затылком о стену.

— Плечо вышло, — сказал знахарь. — Может, кость треснула. Сейчас поймём.

— Не надо, — прошептал Микула.

— Надо.

Осташ сунул ему ремень.

— Кусай.

Микула зажал ремень зубами.

Лазарь посмотрел на меня.

— Держи ноги.

Я навалился на Микулины колени. Осташ держал плечи через тулуп. Лазарь взял руку.

— Дыши.

Микула вдохнул.

Лазарь дёрнул.

Хруст был короткий. Микула выгнулся так, что я едва удержал его. Из горла вышел не крик, а сип. Ремень скрипнул под зубами. Потом Микула обмяк.

— Жив? — спросил я.

Лазарь приложил пальцы к его шее.

— Жив. Видно уже не первый раз вылетает. Слабый сустав, пусть бережет руку.