— Он простыл, — сказал я, когда Микула в третий раз согнулся от кашля.

Леонтий потрогал его лоб.

— Он горит.

— Вода ледяная была.

— И молот был не простой.

Микула открыл мутные глаза.

— Не говори... как дед.

— Я говорю как человек, который видел, как простая палка с набалдашником ломает лодку, будто скорлупу.

— Это был не Чернобог, — прошептал Микула.

— Хорошо, — сказал Леонтий. — Значит, тебе хреново не от него, а от какого-то другого беса. Это важно сейчас?

Микула попытался показать ему неприличный жест, но сил не хватило.

Мы шли весь день. Без нормального огня. Без сухой одежды. Лес к вечеру стал плотнее. Снег под ногами посерел. Ветки висели низко. Птиц не было. Даже вороны молчали. Микула вдруг поднял голову.

— Не туда...

Голос был хриплый.

Я остановился.

— Что?

— Лес пустой там, где должен шуметь.

— Он весь пустой.

— Нет.

Он сглотнул и закашлялся.

— Там ждут.

Через десять шагов мы увидели серого. Нет, не увидели. Сначала поняли, что он уже был там. Возможно, всегда, с самого сотворения мира. Серый плащ. Серый снег вокруг. Точнее, снег был белый. Просто рядом с ним всё казалось потерявшим цвет. Следов под ним не было, будто он тот самый эльф из фильма… как там его… не помню как зовут, никогда не любил фэнтези.

Леонтий прищурился.

— Кто это?

— Проблема.

Серый смотрел не на меня. На Микулу.

— Устал, ученик?

Голос был тихий, но услышали все. Микула выпрямился. Попытался, но получилось плохо.

— Не твой.

— Пока.

Я шагнул вперёд, закрывая его собой. Серый перевёл взгляд на меня.

— Ты тратишь чужую смерть, чтобы держать то, что тебе не принадлежит, - глухо сказал серый. – Отойди.

— А ты пришёл читать мораль?

Я не видел рта под тенью капюшона, но понял, серый улыбается.

— Ты думаешь, что выбираешь меньшее зло. Это не так. Ты самстановишься злом.

Микула закашлялся так, что я почувствовал, как его тело задергалось и согнулось в ужасном приступе.

Серый сделал шаг. Снег не хрустнул.

Микула вырвался из-под моей руки, опустился на колено и прижал ладонь к корню старой ели.

— Нет! – прохрипел он чуть слышно. Совсем не громко. Но лес услышал.

По снегу пошла тонкая трещина. Не вглубь — по насту, а кругом. Ветки над нами дрогнули. Воздух стал гуще, будто между нами и серым натянули мокрую ткань. Микула задышал тяжело и хрипло.

— Не... тропа...

Серый остановился. Не потому что не мог идти дальше. Потому что смотрел, сколько мальчишка еще выдержит.

Микула закашлялся На снег упали тёмные капли. Круг дрогнул.

Серый наклонил голову.

— Тебе не дойти с ним. Иди со мной.

— Дед… сказал… с ним, — выдохнул Микула.

Круг лопнул. Без звука и киноэффектов. Просто стало пусто. Микула упал бы лицом в снег, если бы Леонтий не успел подхватить его за плечо. Грек встал перед ним. Его ноги дрожали. Одежда мокрая, губы синие. На груди маленький крест. Очень маленький, почти смешной. Леонтий начал молиться.

Я ждал грома. Света. Я бы уже не удивился, если бы прилетел ангел и огненным мечом порубил серого на кусочки. Вот до чего дошло.

Хотя бы чего-нибудь полезного, что можно потрогать, спрятать за пазуху и потом предъявить следующей твари: вот, мол, у нас тоже есть козырь. Ничего такого не было. Леонтий просто начал молиться.

Серый впервые посмотрел на него внимательно.

— Чужой бог далеко, ромей.

Леонтий поднял крест. Рука его тряслась.

— Но слышит. Он всегда и все слышит.

Серый молчал. Лес вокруг тоже. Потом снег между ним и Леонтием начал темнеть. Не весь. Узкой полосой. Будто кто-то пытался провести тропу — и не мог. Леонтий говорил дальше. Я не понимал слов. Но видел, что ему трудно. Каждое слово выходило из него не голосом, а болью.

Серый сделал шаг в сторону. Не назад, это важно. Он не сбежал и не проигрывал. Просто выбирал другой путь, в обход странного грека.

— До Перводрева далеко, — сказал он Микуле.

Микула не ответил. Он уже почти не слышал.

— Ты не дойдешь один. И с ними не дойдешь. Только попроси и провожу я.

Серый исчез между деревьями. Не растворился и не вспыхнул. Просто оказалось, что там, где он только что был никого нет. И никогда не было.

Леонтий опустил руку и рухнул на колени. Я поймал его за плечо.

У ворота рубаха была мокрой не только от реки. Кровь из носа шла тонкой тёмной ниткой. Вот то я понимаю, от души человек молился.

Мы разожгли костёр. Плевать на дым. Плевать на следы. Если бы не разожгли, Микула умер бы ещё той ночью. Сырая кора шипела, ветки дымили, но потом пламя всё-таки поднялось.

Микула лежал у огня и бредил. То звал Горыню. То просил Ратшу не смотреть.

То шептал кому-то:

— Не отдавай... дед велел…

Я сидел рядом и смотрел на свои руки. За этот день я потратил то что метка забрала у рыжего. Смерть? Жизнь? Душу? Потом взял это от тонущих. Меньше, гораздо меньше. Но взял. Я не знал как этого не делать, метка работала сама и включалась если рядом умирал человек. Если от моей руки, мне доставалось почти все, если нет – капли, но все равно, лучше чем ничего. Или наоборот хуже?

Серый сказал, я становлюсь злом. Возможно он отчасти прав. Метка Числобога – довольно людоедская штука. И хуже всего, что крайне полезная.

Сегодня я спасал мальчишку. Грека. Да и самого себя, чего скрывать.

И с каждым спасением становился тем, от кого его тоже надо спасать. Как скоро я начну убивать, просто чтобы не оставлять метку пустой? А ведь начну, если все пойдет так, как оно идет сейчас.

Леонтий сидел напротив.

— Молись, — сказал я ему.

— Молюсь.

— Сильнее.

Он устало посмотрел на меня.

— Молитва не кнут, чтобы хлестать ею бога сильнее.

Ночь прошла кусками. Костёр. Кашель и бред Микулы. Сон на один вдох. Снова костёр.

Под утро Микула стал горячим так, будто внутри него растопили печь.

Он уже не был тем мальчишкой, который спорил со мной в Лядах, шипел про чужих богов и пытался держать молот, будто взрослый. На шкурах лежало мокрое, лёгкое тело, слишком быстро сгорающее изнутри. Я поймал себя на мысли, что считаю его дыхание и думаю, слизнет ли его смерть моя метка?

Раз. Два. Пауза. Раз, два. Снова пауза. Слишком длинная. Лоб его пылал. Губы потрескались. Дыхание стало мелким, рваным. Он давно не ругался, не спорил сам с собой и не звал деда.

Леонтий потрогал его шею, потом веки. Грустно покачал головой.

— До вечера доживет? – спросил я.

Он не ответил.

Я поднялся. Ноги держали плохо.

— Пойдём.

— Куда? — спросил Леонтий.

Он не спорил. В этом вопросе не было ни веры, ни недоверия. Только усталый человек, который хочет знать, в какую сторону тащить чужое, умирающее тело.

— Туда, где он не умрёт.

— Ты знаешь такое место?

— Нет. Но он говорил, что что-то чувствует.

— Тогда это называется “куда глаза глядят”.

— Сидя здесь мы ничего не высидим.

Мы не успели сделать и десяти шагов. Случилось странное. Из леса пахнуло хлебом. Свежим, тёплым и вкусным. Так просто не может пахнуть в глухом ноябрьском лесу, если это не обонятельная галюцинация.

Потом из-за елей вышла женщина.

С первого взгляда очень старая. Но нет. Сначала показалось — старуха: седые волосы, тонкие руки, сгорбленная спина. Потом она подняла лицо, и глаза оказались слишком живыми. Весёлыми почти. На ней был чистый передник. В руках — корзинка. С пирожками, что ли? Заблудившаяся сто лет назад Красная Шапочка? От неё пахло хлебом, травами и чем-то сладковато-гнилым, как от яблока, которое снаружи ещё румяное, а внутри уже потемнело.

Она посмотрела на Микулу и улыбнулась. Как хозяйка, которая наконец нашла в снегу потерявшегося телёнка.

— Ой, какой горяченький.

Я вытянул нож.

— Не трогай.

Она даже не взглянула на лезвие.

— Да куда ж его не трогать? Он уже одной ногой у меня в сенях стоит.