Мы вышли. Микула сидел белый. Леонтий обернулся назад.

— Что произошло?

— Мы прошли.

Микула прошептал:

— Нет.

— Что значит “нет”? — нахмурился Леонтий.

— Мы тонули.

— Я не тонул.

— Потому что он заплатил.

— Чем? Кому?

Я не ответил. Еще начнет сейчас снова о бесах разглагольствовать.

Первая деревенская лодка вошла в топляк слишком прямо. Они видели, как прошли мы, но не видели, куда именно я повернул. Нос перескочил через подводный ствол, днище ударило, лодку развернуло. Вторую, шедшую следом, понесло прямо на неё.

Крик. Хруст. Люди посыпались в воду.

Третья лодка резко отвернула и врезалась боком в лёд. Остальные сбросили ход, заорали, начали тянуть своих баграми и веслами. Бородатый хозяин стоял в первой уцелевшей лодке и смотрел на нас.

Далеко, но я всё равно видел его лицо. Он понял, что мы не просто убежали. Мы заставили реку съесть часть его людей.

— Они спасают своих, — сказал Леонтий.

— Это не долго. Потом они продолжат погоню.

— Ты знал, что так будет?

— Я знал, где не утонем мы. О том что будет с ними – нет.

Плыли долго. Руки налились болью. Плечо горело. Лёд цеплял борт. Вода плескала на ноги, и каждый раз казалось, будто река пытается забрать недоданное.

Светало.

Туман стал серым, потом грязно-белым, потом из него начали проглядываться берега.

Сначала редкие вырубки: чёрные пни под снегом, волоки к воде, сломанные ветки, следы полозьев. Потом берег стал весь изрезан работой: брёвна в штабелях, кострища, навесы, люди.

Вот и она родимая. Артель.

С берега заорали:

— Эй! К берегу!

— Чья лодка?!

— Куда прёте, псы?!

На берегу ударил гонг. И берег ожил.

Из-под навесов полезли мужики: кто с баграми, кто с топорами, кто с верёвками. Будто они прямо спали со своим любимым инвентарем. Несколько лодок уже стояли у воды. Дальше виднелись плоты, связанные в широкую чёрную стену. Между ними вода была, но не для нас. Там знали каждый сучок, каждый трос, каждый проход. Мы — нет.

Слева темнела стена срубленных и очищенных от веток стволов. Справа белела ледяная кромка другого берега. Между ними оставалась узкая вода, и в эту воду лезли все: мы, артельщики, обломки, чужие руки.

На плотах уже бросали верёвки. Кто-то орал, чтобы держали нижний конец, кто-то материл нас, деревенских, лёд, реку и, кажется, собственную мать.

— Дальше не пройдём, — сказал я.

Сзади снова показались деревенские лодки. Хорошо, а тоя уже стал боятся, вдруг все перетопли. Смешно, бояться, что враги, которые хотят тебя жестоко убить, сгинули под льдом, но такое иногда тоже случается.

Они тоже увидели артель и поняли, что я их сюда заманил, раньше, чем я надеялся. Бородатый хозяин поднял руку, что-то крикнул своим. Деревенские начали разворачивать лодки против течения.

Не захотели знакомиться.

Но артель уже ударила в гонг.

Артельщики не любили, когда от них уходят. Неважно кто. Деревенские, беглые, чужие, свои. На воде все становились добычей, если у тебя хватало лодок и людей.

Семь артельских лодок пошли за деревенскими.

Две — за нами.

— На тот берег, — сказал я.

— Там лёд, — сказал Леонтий.

— Тут враги. Они берут в рабство и заставляют работать. Даже лиц духовного звания, поедставляешь?

— Убедил.

Я повернул лодку поперёк течения. Это было глупо. Но оставаться на середине было ещё глупее.

Первая артельская лодка догнала нас быстро. Люди в ней знали реку. Не дрались с водой, как я, а работали вместе с ней. На носу стоял рыжий мужик с багром и без шапки. Лицо красное, глаза весёлые.

— К берегу! — заорал он. — Или сами вытащим!

— Попробуй!

Он попробовал.

Багор вцепился в наш борт.

Лодку дёрнуло так, что Леонтий едва не вылетел. Я ударил веслом по древку — бесполезно. Второй артельщик зашёл сбоку. Ещё один багор вгрызся в борт. Нас стали подтягивать.

— Микула!

Он уже держал чернобожий молот.

Тяжёлый, чужой, с железными обручами на бойке. Молот, которым должны были разбить голову Леонтию. Орудие платы.

Микула смотрел на молот с отвращением. Слишком тяжело для его рук. Он со всего маху, через плечо, ударил по багру. Дерево не просто треснуло. Взорвалось щепой.

Артельщик выругался и отшатнулся. Микула вскрикнул, будто удар пришёлся по нему. Молот опустился в лодку, и мальчишка согнулся, хватая воздух ртом.

— Ещё!

Вторая лодка уже прижимала нас сбоку. Микула поднял молот снова. Медленнее. Несмотря на холод, по его лицу крупными каплями тек пот. Ударил по борту чужой лодки.

Я ожидал треска. Получил хруст, будто ломали кость. Доски разошлись. Вода хлынула внутрь чужой лодки. Один артельщик упал, второй попытался удержаться за наш борт. Леонтий ударил его веслом по лицу. Неумело, но от души. Тот ушёл в воду.

Микула закашлялся. Сильно. Так, что на губах показалась розовая пена. Плохо. Что ж его так кроет? Или… чернобожий молот непростой? Разбивает все, но вытягивает силы?

Третьего удара быть не должно было.

Но первая лодка снова цепляла нас. Рыжий без шапки тянул багром, улыбаясь уже без веселья.

— Бей!

Микула, как во сне, поднял молот. Он ударил. Багор сломался. Заодно треснул нос артельской лодки. Рыжего бросило вперёд, он ударился грудью о борт и повис на руках.

Микула закачался, уронил молот в воду и сам рухнул вслед за ним. Прямо в ледяную воду.

— Микула!

Леонтий прыгнул первым.

Без мысли и молитвы. Просто прыгнул. Черная вода с мелкими льдинками сомкнулась над обоими.

Молот пошёл вниз сразу. Чёрный боёк мелькнул под водой и исчез. Ну и черт с ним. На миг мне показалось, что вода вокруг него стала темнее, но может и правда просто показалось.

Не всякое оружие надо беречь только потому, что оно помогает. Молот, которым разбивали головы жертвам, штука страшная даже в моем мире. А уж в этом, от таких веще стоит держаться подальше.

Рыжий артельщик всё ещё висел на нашем борту. Я ударил его веслом по пальцам. Он зарычал, но не отпустил. Тогда я достал нож. Первый палец, уже перебитый, отлетел легко. Второй — хуже. Рыжий заорал и сорвался в воду. Другой артельщик попытался ухватиться за корму. Я полоснул по кисти. Ещё один крик. Ещё одна смерть рядом, пока человек в тяжёлой одежде уходил под ледяную воду и пытался понять, почему рука не держит.

И сила пришла. Не вся. Не как от рыжего в Лядах. Гораздо меньше. Я не знаю как ее измерить, не в микрочернобогах же, но чувствовал, что смерть рядом и смерть от моей руки, метка впитывает и оценивает по разному.

Леонтий вынырнул у борта, хрипя, одной рукой держась за край, другой — за ворот Микулы. Мальчишка был белый, глаза закрыты, волосы прилипли к лицу.

— Тащи!

Я схватил Микулу под мышки и втянул в лодку. Леонтий залез сам, тяжело, как мешок мокрой земли.

— Жив?

Леонтий приложил ухо к груди Микулы.

— Пока да.

Он посмотрел на меня. Увидел кровь на ноже и на борту. Пальцы, плавающие в воде. Мои глаза, наверное. Ничего не сказал. Странно. А как же не убий? Проповеди сегодня не будет?

Мы ударились о ледяную кромку другого берега. Лодку развернуло, днище треснуло, но это уже все равно. Я вытолкнул Микулу в снег, потом Леонтия, потом выбрался сам. За спиной орали артельщики.

Деревенские лодки уходили против течения, но теперь за ними шли артельные. Где-то между плотами и льдом кто-то бил по воде багром. Кто-то тонул. Кто-то цеплялся за брёвна. Кто-то кричал про мать. Кто-то про богов.

Мы ушли в лес. Сначала почти ползком. Потом шагом. Потом тем, что называют шагом только потому, что падение каждый раз откладывается на следующий шаг.

Микула кашлял. Сначала редко. Потом чаще. К полудню его трясло. К вечеру он уже не спорил, когда я подставлял плечо. Это было хуже любой брани. Пока мальчишка ругается, он живёт. Когда молчит — дело дрянь.

Леонтий хромал, но держался. Иногда шептал молитву. Не громко. Не для нас. Для себя или для того, кто, по его мнению, слушал.