А к кострам выходил чёрный оскал. Микула рядом со мной перестал дышать.

— Чернобог.

— А днём?

— Белобог.

— Договорились и поделили деревню?

— Не должны.

— Может они – один и тот же? Просто… ну… - я не знал, как быстро объяснить Микуле кто такие шизофреники.

— Тут все не совсем так… - шепнул Микула.

У идола стояла деревянная чаша. В ней лежали зёрна, клочок шерсти, детская прядь и что-то тёмное, похожее на запёкшуюся печень. Дневные просьбы и ночные долги в одной посуде.

Вот оно, равновесие. Не между добром и злом. Между урожаем и тем, кого за него отдадут.

У костра на коленях стоял человек. Руки связаны за спиной. Лицо разбито. Тёмные волосы прилипли к виску. На груди маленький крест. Грек или ромей, в таких тонкостях я пока не разбирался. Он шептал что-то на чужом языке. Не просил. Не выл. Не торговался. Просто шептал упрямо, будто каждое слово было камнем, который он клал между собой и страхом.

Над ним стоял волхв. Не старый дед с посохом, а широкий, низкий, с бритой головой и чёрной полосой через лицо. В руках он держал молот. Тяжёлый, деревянный, с железными обручами на бойке.

Явно не для ковки. Таким удобно выбивать мозги из черепа стоящего на коленях человека.

— Его сейчас убьют? — спросил я.

Микула ответил не сразу.

— Нет. Не совсем.

— А что? Просто попугают и отпустят?

— Отдадут.

Слово было знакомое. Меня тоже не убивали, а отдавали. Моране. Теперь этого человека отдавали другому голодному богу.

— Уходим, — сказал Микула.

Я повернул голову.

— Что?

— Уходим. Это чужие боги. Чужая плата. Дед говорил: не лезь между чужим богом и чужим долгом.

— А дед говорил, что делать, если платой делают человека?

Микула сжал зубы.

— Мы не сможем.

— Возможно.

— Там вся деревня.

— Вижу.

— Ты ранен. Я после волков устал.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я посмотрел на связанного грека. На молот. На детей в первом ряду. На светлое лицо идола, отвернувшееся от костра.

— Потому что я уже был на его месте.

Микула закрыл глаза.

— Ненавижу тебя.

— Потом ненавидь. Не сейчас.

— Нет. Сейчас.

— Сейчас тоже можно. Но помогать всё равно придётся.

Он выдохнул сквозь зубы.

— Как?

План был плохой, зато быстрый.

— Я уведу толпу.

— Чем?

— Оскорблю их бога.

Микула посмотрел на идола.

— Какого?

— Обоих. Чтобы никому не было обидно.

— Тебя разорвут.

— Поэтому побегу быстро.

— Ты хромаешь.

— Это придаст ситуации... остроты.

Он не улыбнулся.

— А я?

— Режешь верёвки. Забираешь грека. Бежите к реке. Там лодки. Помнишь?

Микула задумчиво кивнул.

— Волхв останется.

— Постарайся, чтобы он не остался стоять.

— Я не буду убивать.

После Ратши это было важно.

— Не убивай.

— А если придётся?

— Тогда решай по ходу дела.

Молот у костра подняли выше. Пора. Я выпрямился и пошёл к кругу. Первые головы повернулись не сразу. Люди смотрели на идола, на волхва, на грека. Потом меня заметила девочка лет восьми. Она не закричала, а просто молча указала пальцем. Это было жутко. Тогда повернулись остальные.

Я вышел на свет костров, поднял руки и сказал громко:

— Эй, хозяева! А у вас Чернобог сам не жрет? Обязательно кормить нужно как младенца обоссанного?

Тишина стала плотной.

Волхв с молотом повернул голову. Даже связанный грек поднял разбитое лицо и усмехнулся. Едва заметно. Одним окровавленным краем рта. Живой еще, значит.

Я пошёл дальше.

— Или Белобог днём милостыню собирает, чтобы ночью братца кормить? Хорошо устроились. Днём светлые и добренькие, ночью темная падаль. Сами-то, как друг друга не перегрызли еще?

Кто-то зашипел, кто-то охнул.

Бородатый хозяин, кормивший нас кашей, вышел из ряда. Лицо у него больше не было добрым.

— Молчи.

— А то что? Этот пенек выкопается и за мной попрыгает, наказывать?

Я шагнул к идолу. Теперь зашевелились и забурчали все.

Я подпрыгнул, схватил чёрную ленту под светлым лицом и рванул.

Ткань не поддалась сразу. Была завязана крепко, с мокрым узлом, примерзшим к дереву. Пришлось дёрнуть двумя руками. Боль вспыхнула в плече. Лента сорвалась, и светлое лицо осталось без чёрного ошейника. Другого лица я не видел, но лента оказалась общей, с одной стороны белая, с другой – черная.

Крестьяне ахнули. Я показал им ленту высоко подняв над головой.

— Это ваше равновесие? Тупая идея.

И швырнул её в костёр. Вот это точно была тупая идея.

Пламя вспыхнуло зелёным, а крестьяне побежали ко мне с перекошенными лицами и сжатыми кулаками. Я развернулся и рванул между сараями. За спиной ревели. Хорошо. Качественно я их разозлил, теперь бы ноги унести. Бегите за мной, родимые.

Я нёсся через огороды, цеплял ногами плетни, падал, вскакивал, снова бежал. Один раз кол просвистел совсем рядом с ухом. Второй раз серп зацепил рукав. Я бросил горсть снега в лицо ближайшему мужику и свернул к баням.

Один из парней догнал меня у банного сруба. Молодой, быстрый, с вилами. Он ударил прямо и тупо, как копейщик-новичок. Я ушёл боком, ухватил древко, ударил его лбом в переносицу и толкнул в снег. Не добивал. Не из милосердия. Времени не было.

Сзади уже бежали ещё трое.

Силы внутри метки шевельнулись. Можно было взять долю. Ускориться. Но пока все шло и так не совсем плохо.

Уже у сараев я оглянулся и увидел: у костра что-то мелькнуло. Молот поднялся, но не в руках волхва. Низко и неловко. По-мальчишески. Потом костер закрыли бегущие.

За деревней начиналась тропа к реке. Я ушёл не сразу туда, а дал круг через хлевы, чтобы толпа не поняла, где встреча и дать время Микуле. Пару раз крикнул ещё что-то про Чернобога, Белобога и их противоестественные личные отношения. Слова вышли грязные, но действенные. Один мужик так разозлился, что врезался плечом в сарайный угол.

Когда я наконец скатился к берегу, лёгкие горели, бедро почти не держало, а в боку кололо так, будто там поселился маленький злой кузнец.

Лодки стояли у воды.

Три долблёнки и две широкие рыбацкие привязаны к кольям. У берега тонкий пока лёд, дальше тёмная вода.

Микулы и грека не было. По плану, они уже должны были отвязать лодку и разбить вокруг нее лед. За спиной приближались голоса.

— Микула, — прошипел я.

Никого.

Я перерезал первую верёвку. Потом вторую. Выбрал широкую лодку — не быструю, зато не перевернётся от первого чиха. Оттолкнул нос, ломая тонкий слой льда. Я уже думал, что придется уходить самому, и как потом выручать Микулу. И будет ли кого выручать. Может озверевшие деревенские прибьют его сразу, на месте.

Треск. Шаги. Микула выскочил из темноты, таща за собой связанного грека. Тот двигался плохо, но сам. За Микулой по снегу волочился молот.

Микула не нёс его — тянул за рукоять, оставляя кривую борозду. Лицо у мальчишки было такое, будто он сейчас бросит и молот, и грека, и весь этот мир.

Но не бросил.

— Быстрее! — рявкнул я.

— Сам знаю!

Грек споткнулся у самой воды. Я схватил его за ворот и швырнул в лодку. Микула прыгнул следом. Молот бросил на дно, лодка жалобно качнулась.

— Зачем молот?!

— Потом! Он не простой!

Я оттолкнулся багром. Лёд у берега треснул. Лодка скребанула днищем, дёрнулась и вышла на тёмную воду.

Течение сразу подхватило нас.

Вниз.

Туда, откуда мы несколько дней уходили пешком. К артели и плотам. К людям с баграми, которым я совершенно не хотел попадаться.

Первые деревенские вылетели к берегу через несколько вдохов. Бородатый хозяин, раньше такой добрый и вежливый, заорал:

— Назад! Назад, псы!

Я помахал ему рукой и широко улыбнулся.

В деревне ударили железом по железу. Раз. Второй. Через пару секунд - третий. Вероятно, условные сигналы.

На берегу вспыхнули новые огни. Послышался плеск весел.