Ладонь, которой я держал его голову, легла ему на лоб. Та самая ладонь, из которой он взял кровь. Микула вдруг затих. Нет, не умер и не потерял сознания. Он всё ещё дышал, пусть рвано и сквозь зубы но дышал. Его хрип оборвался. А его боль, через порез в ладони, вошла в меня.

Я согнулся.

Это была не моя рана од ключицей, не мой ожог, не мой мор. К своим я уже привык, как постоянно ноющему зубу. Чужая боль вошла так, будто кто-то раскалённым крюком потянул изнутри грудь, плечо, горло, позвоночник и глаза. Я отдёрнул руку и боль мгновенно ушла.

Микула снова забился в корнях и захрипел. Я положил ладонь обратно и боль вернулась. Рана на ладони раскрылась снова. Моя кровь размазалась по его лбу и потекла в глаза.

Я убрал руку, он закричал. Я снова положил, уже начиная понимать. Вот всё, что мне осталось. Не откатить время. Не платить чужой смертью. Не командовать и не решать за него. Только стоять рядом и держать руку. Я бросил нож в снег и прижал ладонь к его лбу. Чтобы не отдернуть прижал правую ладонь левой.

Микула больше не говорил. Только скулил, как раненый зверёк, которому уже не хватает сил даже плакать. Его волосы белели все сильнее: от висков к макушке, от макушки к затылку. Лицо вытянулось, стало чужим от боли, потом слишком похожим на мальчишеское.

Я держал руку и орал во весь голос. Стесняться здесь было некого, да и посмотрел бы я на того богатыря, что не орал бы при таких ощущениях. Боль входила в меня волнами. На каждой волне хотелось отнять руку, упасть, умереть, сделать что угодно, только не чувствовать это ещё раз. Но я держал.

Кора за спиной Микулы начала расходиться. Не как пасть или как рана. Дерево просто открывалось. Корни подняли его чуть выше. Кровь и сок смешались на резе Рода и пошли внутрь ствола. Кора раздвигалась вокруг плеч, вокруг спины, вокруг рук. Сулица дрожала. Микула уходил в Перводрево медленно, как в тёплую землю.

Я держал ладонь на его лбу до последнего. В какой-то миг под пальцами уже оказалась не кожа, а кора. Но я всё равно держал, пока не перестали поступать импульсы боли.

Потом пальцы соскользнули с шершавой, но скользкой коры.

Микулы не стало. Сулица упала на снег, не принятая в себя Перводревом. Она вся была измазана красным и зеленым и непонятно, чего больше. Кровь на наконечнике не темнела, сок Перводрева не сох, а по древку поползла тонкая зелёная жилка, она пульсировала будто живая вена. Снег вокруг острия начал подтаивать.

Я сидел у дерева и ждал сам не понимая чего. Клал ладонь на кору там, где исчез лоб Микулы, и пытался почувствовать хоть что-нибудь: тепло, дыхание, удар сердца, шевеление. Иногда казалось, что под корой есть нечто жизнь. Потом понимал, это лишь мое желание помноженное на фантазию.

На второй день я понял, что всё ещё тупо сижу и держу руку там, где был его лоб. Под ладонью давно была только кора. Леонтий все это время почти не говорил. Иногда шевелил губами молясь. Потом напоминал мне попить. Потом снова молился.

Я совсем не ел, не спал и почти не пил. Свет Перводрева не давал умереть от истощения, но не утешал. На третий день время потеряло значение. Я уже не знал, утро или вечер. Снег подо мной стал плотным от моего веса. Правая ладонь почти перестала болеть. Или я просто перестал отличать одну боль от другой.

На третьи сутки я понял: если дерево не отдаст его, я всё равно буду сидеть здесь, потому что уходить просто некуда.

А на четвёртые сутки земля между корней просела и осыпалась. Из-под земли всунулась рука вся перемазанная грязью, кровью и зеленью. Я бросился туда и голыми руками стал раскидывать снег, мокрую землю, прелые листья, древесную труху.

Я схватил уже почти освобожденную руку и потянул. Микула вывалился из земли, задыхаясь, кашляя трухой и мокрыми комьями. Я подхватил его под плечи, оттащил от ямы, перевернул на бок. Он кашлял долго, надрывно и страшно. Его волосы были полностью седыми и тонкими как паутинки. Лицо осунулось, но чёрной жилы под ухом не было, как и следов гнили от морановой проказы. Кожа была бледная, грязная, исцарапанная, но теплая и здоровая на вид.

В руках он сжимал непонятно откуда взявшийся толстый посох из ясеня. На верхушке посоха зеленели листочки. Зимой. На довольно-таки сухой на вид палке.

Я смотрел на парня и не мог вдохнуть. Микула облизнул потрескавшиеся губы.

— Есть хочу.

Я стоял и улыбался как идиот. Он нахмурился.

— И пить.

Из меня вырвался непонятный звук. Не смех и не плач. Что-то сломанное, мокрое и живое. Я понял, что сам хочу есть так, будто не ел месяц. И пить. И спать. И чтобы этот седой мальчишка ещё раз сказал какую-нибудь глупость.

Я бросился к нашим вещам и нашёл мех с водой. Руки тряслись так, что половина пролилась ему на подбородок. Микула вцепился в мех обеими руками и начал жадно пить огромными глотками, почти захлебываясь.

— Медленнее, — сказал я. Он не послушал, захлебнулся, закашлялся, согнулся почти пополам. Я отнял мех. — Сказал же, медленнее. Никто у тебя воду не отнимает.

Он протянул руку обратно.

— Ещё.

— Держи. Но пей медленно, маленькими глоточками.

На этот раз он пил маленькими глотками. Грязь текла по его шее вместе с водой. Седые волосы липли к лицу. Посох лежал рядом, и листья на нём дрожали, хотя ветра не было.

Микула посмотрел на мою правую ладонь.

На разрез.

— Прости.

Я не сразу ответил.

— За что именно?

Он сглотнул.

— За все.

Я дал ему ещё воды, но теперь он пил уже вполне нормально, не жадничая и ме пытаясь ею самоубиться.

Подошел Леонтий и потрогал пальцем посох Микулы. Удивительно, но от прикосновения призрачных пальцев посох слегка покачнулся, будто существовал не только в нашем мире. Для пробы он тронул сулицу. Та тоже закачалась. Леонтий удивленно нахмурился и попытался поднять нож. Ничего не получилось. Не получилось ни с бурдюком, ни даже с засохшим листиком. Призрак горестно вздохнул, он уже надеялся, что чудесным образом обрел способность влиять на весь физический мир.

— Три дня в древе, — сказал он наконец. — А потом вылезаешь из-под земли, как упырь какой-то. У вас, язычников, даже воскресают неправильно.

Микула хрипло ответил:

— Я не воскресал. Я выбирался.

Я сел рядом с ним прямо в грязь. Всмотрелся в глаза. Слова об упыре меня встревожили.

— Что ты теперь такое?

— Не знаю. Думаю, теперь я – это я. А раньше был не совсем я, - он сжал посох и поднял рассматривая листики. — Но я еще не совсем проснулся. Я еще почти сплю. То есть… Род. Во мне... нет… Не так. Не я, это он не проснулся. Но я чувствую его, как часть себя.

— Как что?

Микула долго дышал, хмурился и шевелил губами подбирая слова.

— Как семя.

— И когда? И что будет? В смысле, когда прорастет?

— Не знаю. Не скоро. Может, через сто лет.

— А до тех пор?

Он открыл глаза.

— До тех пор я хочу хоть что-то съесть.

Я почти улыбнулся. Он тоже хотел, но не смог, тело Микулы после всей этой фигни сильно ослабло и даже на вид исхудало, хотя он и раньше не был упитанным. Потом лицо его стало серьёзнее, а взгляд ушел в какие-то неведомые дали.

— Деревня ещё держится.

— Ты видишь? Прямо сейчас?

— Нет. Помню корнями. Они ещё кашляют, значит, живы. И ратники Боряты. И те с кем они уже встречались… Я помню и знаю каждого из зараженных. Я смогу вылечить их всех прямо сейчас. Убить моранову проказу полностью. Но сначала – ты.

Он поднял грязную ладонь и коснулся моего плеча. Я хотел отстраниться, но он перехватил мою руку.

— Не трогай. Ты сам еле живой.

— Это легче, чем стоять, — слабо улыбнулся Микула.

Тепло вошло сразу во все мои раны, царапины, ожоги и язвы. Не приятное и ласковое тепло, а такое чувство, будто кто-то вымывал гниль из моего тела грубой щеткой. Потом стало легче. Чёрная тяжесть, которая жила под кожей со дня ведьминой избы, начала уходить. Жилка под моей кожей дрогнула и исчезла. Раны стали затягиваться прямо на глазах. Дыхание стало ровнее, тело осталось разбитым, голодным, истощённым, но это была человеческая усталость, а не длительная агония.