Когда девятый вал больных схлынул, Зубов разделил обязанности между собой и Дуняшей. Он работал в лазарет, а Дуняша занялась наведением порядка в городе. Началась война с колодцами. По приказу Зубова все подозрительные колодцы заколотили досками. Туда засыпали пуды хлорной извести. Жителям разрешили брать воду только из скважины в доме Дуняши.

Как только поступал сигнал о новом больном, Дуняша с санитарами, полицейскими и бандитами, выезжала в дом. Стены и полы заливали карболкой (фенолом), отчего в воздухе стоял удушливый, резкий госпитальный запах. Постельное белье и одежду больных сжигали в специальных печах-бочках.

Самым опасным были испражнения больных. Дуняша лично контролировала, чтобы все судна в бараке мгновенно заливались сухой хлорной известью или крутым кипятком перед тем, как их выльют в глубокую, засыпанную известью холерную яму за городом.

Борьба с суевериями: Темный люд винил в мора́х врачей, мол «Травят нас в больницах, сыплют порошки!» Дуняше приходилось не просто работать, но и говорить с бабами, объяснять, почему нельзя мыть белье в реке и почему нужно мыть руки перед едой с дегтярным мылом.

Через три недели непрерывного бодрствования, со стертыми в кровь от карболового раствора руками, Дуняша и Зубов зафиксировали первый день, когда в Павловске не умер ни один человек. Эпидемия пошла на спад.

Пока в Покровске ковался союз науки, медицины и криминала, в Спасо-Преображенском соборе отец Варлаам заканчивал писать документ, который должен был окончательно уничтожить наглого лекаришку. Поняв, что через губернатора, Штольца и местные власти, Зубова не достать, фанатичный священник решил задействовать самую страшную силу Империи. Нужно было спешить. Успех этого негодяя на поприще подавления эпидемии холеры, в то время, как маги да и сам отец Варлаам, как крысы разбежались кто по своим поместьям, а кто по монастырям, мог вызвать у начальства ненужные вопросы. А за такими вопросами обязательно последуют и ненужные неприятности, да и оргвыводы. Спешить еще было нужно потому, что по данным разведки княгиня Елецкая лишила этого лекаришку своего благословения. И сейчас находится вообще в Санкт-Петербурге.

При свете догорающей свечи Варлаам выводил размашистые буквы на пергаменте с черной сургучной печатью епархии:

«…В Высший Инквизиторский Трибунал по делам веры и тайных искусств в Санкт-Петербурге. Доношу со страхом и скорбью, что в Тверской губернии объявился опаснейший еретик и чернокнижник, именующий себя земским лекарем Иваном Зубовым. Помянутый Зубов, используя дьявольское кокаиновое зелье, лишает людей ниспосланной свыше боли и совершает кощунственные вскрытия тел. Более того, в свои тёмные дела он вовлек девицу из знатного рода — княжну Алину Елецкую, коя, презрев заветы Академии, использует магию Жизни для сокрытия его богопротивных злодеяний и подпитки его бесовской силы. Налицо тайный союз ведьмы и колдуна, кои под видом „новой медицины“ совращают умы простолюдинов и подрывают авторитет Церкви и Власти…»

Отец Варлаам бережно свернул пергамент и передал его стоящему в тени доверенному гонцу.

— Скачи без остановок. Прямо в руки Главному Инквизитору. Пусть Трибунал высылает в Тверь Святых Братьев-карателей. Против Инквизиции губернатор пойти не посмеет, а чернокнижника Зубова и его высокородную пособницу мы увидим на костре.

Гонец беззвучно растворился в ночи. Над амбулаторией затягивалась смертоносная петля столичного следствия, и на этот раз враг шел не с ножами, а с абсолютной законной властью карать и миловать.

Карета Высшего Инквизиторского Трибунала — глухая, оббитая черной кожей, без гербов, но под конвоем шестерых конных стражей в стальных полумасках — прибыла в Тверь без предупреждения. Переговорив с губернатором, посланец Трибунала немедля, направился в Покровск, где уже сняли холерный карантин. Первым делом он навестил отца Варлаама, которй уже потирал руки, ожидая немедленных арестов, но присланный из Санкт-Петербурга Высший Инквизитор, граф Ксаверий фон Штерн, оказался человеком совершенно иного склада.

Моложавый, сухопарый, с тонкими губами и абсолютно седыми, аккуратно зачесанными волосами, он не носил тяжелых крестов и не брызгал слюной, крича о бесах. На нём был строгий суконный сюртук стального цвета и безупречно белое жабо. Фон Штерн обладал блестящим университетским образованием, читал труды европейских естествоиспытателей и считал, что истинное искоренение ереси требует не слепой ярости, а хирургической точности мышления.

Утром он переступил порог амбулатории. Отец Варлаам и Конрад Штольц семенили следом, победоносно поглядывая по сторонам.

Зубов и Дуняша встретили гостей в главном зале. Пётр Алексеевич, заметив стальной, сканирующий взгляд инквизитора, мгновенно понял: перед ним умный, системный и смертельно опасный противник.

— Итак, лекарь Иван Зубов, — фон Штерн мягко, почти изящно снял лайковые перчатки. — Священный Синод обеспокоен вашими… изысканиями. Отец Варлаам утверждает, что вы крадете у Господа право на страдание, усыпляя людей кокаиновыми зельями, и оскверняете плоть, рассекая её ножами. Что вы скажете в свое оправдание перед лицом полномочного представителя Трибунала?

— Я скажу, что боль — это не божественная благодать, граф, а всего лишь эволюционный сигнал организма о повреждении, — спокойно ответил Зубов, глядя инквизитору прямо в глаза. — Если вы не выключите этот сигнал во время операции, пациент просто умрет от болевого шока. Наша нервная система не рассчитана на то, чтобы терпеть пилу или долото будучи в сознании. Моя анестезия — это не чернокнижие, это фармакология. Блокировка рецепторов.

— Эволюционный сигнал? Рецепторы? — фон Штерн тонко улыбнулся, и в его глазах блеснул опасный интерес. — Любопытные термины. Однако Писание говорит нам, что в муках человек очищает душу. Вы же предлагаете механистический взгляд. Если человек — лишь набор шестеренок, сосудов и «рецепторов», то где же в вашей медицине место для души и божественного промысла? Вы отрицаете чудо Господне? Ибо сказано «Господь терпел, и нам велел»! Или может быть Вы с этим не согласны? — он выжидательно замолчал

— Ни в коем случае, — парировал хирург из будущего, сделав шаг вперед, не дав себя заманить в эту очевидную ловушку, — Творец создал человеческий организм как идеальный, сложнейший механизм. И дал нам разум, чтобы этот механизм изучать. Когда часы ломаются, вы ведь не пытаетесь починить их молитвой, верно? Вы несете их к часовому мастеру, который берет лупу, пинцет и заменяет изношенную деталь. Так почему, когда ломается тело — венец творения, — мы должны полагаться на слепую энергию магов, которые даже не знают, как устроены часы и шестеренки внутри? Мой скальпель не трогает душу, граф. Он устраняет поломку, чтобы душа подольше задержалась в этом теле. Это первое!

— А второе? — мягким вкрадчивым голосом спросил Инквизитор.

— Второе, это богословский аспект боли! — перешел в атаку попаданец.

— Что? — брови посланца трибунала поползли вверх, — это становится любопытным! Ну и что Вы имеете ввиду?

— Господь наш принял мученическую смерть на кресте не просто так! Своими мучениями он искупил первородный грех человечества. После чего, люди стали рождаться безгрешными! Так скажите мне, ради чего безгрешный человек должен терпеть боль, с точки зрения религии? — спросил хирург.

Фон Штерн замолчал. Отец Варлаам попытался вставить слово: «Ваше Высокородие, да он же богохульствует!», но инквизитор резким жестом руки заставил настоятеля замолчать. Он неотрывно смотрел на Зубова. Теологический спор зашел в тупик: лекарь защищался, как ему казалось, безупречной, пугающей логикой. Но он еще не понял с кем имеет дело.