Дуняша заглянула внутрь ящика и ахнула, всплеснув руками.

Внутри аккуратными рядами лежали плотные холщовые мешочки с чистейшей, очищенной крупной солью, жестяные банки с аптекарской содой и — самое главное — три десятка тёмных стеклянных бутылей с фабричной маркировкой «Раствор Кокса-Канни стерильно». Контрабандисты привезли готовый, стерильный физраствор германского производства, дефицитнейший в империи. А на самом дне ящика лежали ровные ряды ампул с кокаином и чистым морфием для купирования судорог.

— Тут и жир твой рыбий норвежский, две коробки на дворе оставили, скажу тебе прямо, гадость редкостная! Меня чуть не тошнит, когда я его принимаю! — добавил Седой, криво усмехнувшись. — Ну что, доктор, скажешь?

Зубов подошёл к ящику, взял в руки прохладную стеклянную бутыль с готовым раствором, и его суровое лицо впервые за неделю дрогнуло в слабой улыбке.

— Ну, Седой… Господи, ты только, что много народу спас, — повторил он слова контрабандиста. — Дуняша! Зажигай костры! Ставь германские бутыли в водяные бани! Парни, тащи Гришку-ткача на стол! Живём, ребята!

Седой молча кивнул, повернулся и, тяжело прихрамывая, пошёл к выходу, бросив на ходу:

— Завтра ещё привезу. Мои ребята сейчас колодезных мастеров из соседнего уезда везут — будем вам в больничном дворе чистую артезианскую жилу бить, чтоб от реки не зависеть. Работай, Петрович. Храни тебя Бог. Первый раз такого чудного лекаря вижу. Что себя так не жалеет. Видно, сжалился надо мною Господь, и послал тебя, чтобы я грехи свои великие частично смог искупить.

Дверь захлопнулась. Через минуту в операционной снова закипела работа, и Дуняша, со слезами на глазах, ловко срезала обёртку с первой контрабандной бутылки, возвращая барак к жизни.

Уже через два дня после ночного визита Седого на заднем дворе земской больницы кипела работа. Контрабандисты привезли не просто колодезных мастеров, а угрюмых, знающих свое дело мужиков со шнековыми бурами и тяжелыми чугунными трубами. Пока город захлебывался в панике, за больничным забором мерно стучал копер, вбивая железо глубоко в землю — мимо зараженных верховых вод, мимо сочившейся из выгребных ям гнили, прямо к древней, запертой между пластами известняка артезианской жиле.

На третий день из трубы с шумом ударил ледяной, прозрачный фонтан.

Зубов лично набрал воду в чистую пробирку, капнул туда реактив — вода осталась прозрачной, без единого намека на муть. На вкус она была сладковатой, сводящей зубы от холода.

— Ну вот, Иван Петрович, — вытирая мокрые руки о фартук, уставшим, но гордым голосом сказала Дуняша. — Теперь у нас своя жизнь. Независимая.

Слух об «ангельской воде», которую доктор Зубов добыл прямо из-под земли, разнесся по Павловску быстрее самой холеры. Люди, уставшие от жажды, измученные запретами и страхом перед отравленной Павловкой, потянулись к больничным воротам. Сначала шли робко, с опаской косясь на холерный барак. Несли кувшины, стеклянные четверти, дубовые бочонки.

Дуняша организовала у ворот строгий порядок. Вместе с бандитами Козыря, которые работали как проклятые вместе с ней, она выставила длинные деревянные желоба.

— В очередь! — звонко командовала она, стоя на перевернутом ящике. — Посуду перед наливом ополаскивать кипятком! У кого дома больные есть — подходить к левому желобу, здоровым — к правому! Воду не экономить, пить сколько влезет, но сырую речную или колодезную — ни-ни!

Больничный двор превратился в единственный безопасный оазис в Павловске. Люди сидели прямо на траве, жадно пили ледяную артезианскую воду и крестились. Смертность в тех кварталах, что успели перекрыть свои нужды из больничной скважины, упала почти до нуля. Но этот успех земского доктора и его верной помощницы радовал далеко не всех.

Прошла неделя. Карантинный террор Боброва и Зубова напрочь задушил торговлю. Городские рынки стояли пустыми, огромные партии рыбы, зелени и мяса гнили на складах. Купцы второй и третьей гильдии, терявшие на этом тысячи рублей, затаили лютую злобу. В трактирах и на постоялых дворах, подстрекаемые разоренными торговцами, шептались фанатики и юродивые:«Лекарь-то воду из ада качает! Людей к себе приманивает, чтобы в бараке своем резать да кровь христианскую сулемой травить! Видано ли дело— вены живым людям вскрывать?! Сатанинский это промысел! Не попасть им в Царствие Небесное! Лучше умереть православным християнином, чем жить с бесовским клеймом на руке»

Гроза грянула в глухую, безлунную августовскую ночь.

Зубов только-только прилег на кушетку в ординаторской, не снимая сапог, как тишину разорвал истошный, дикий крик сторожа Лукича:

— Горим! Люди православные, поджигают! Бунт!

Доктор выскочил на крыльцо одновременно с Дуняшей. Воздух на заднем дворе уже был багровым. У стены холерного барака, прямо под окнами палаты тяжелых больных, полыхала поленница дров, густо облитая керосином. Пламя быстро лизало сухие сосновые доски обшивки, поднимаясь к марлевым сеткам на окнах.

За больничным забором выла и улюлюкала толпа — человек пятьдесят. В темноте мелькали перекошенные злобой лица лабазников, извозчиков и пьяных мастеровых. В окна летели камни и бутылки с горючей смесью.

— Выходи, лекарь-отравитель! — орал впереди всех бородатый мещанин с тяжелым ломом в руках. — Выпускай народ! Хватит нас известью морить! Поджигай гнездо чумное!

В бараке началась страшная паника. Больные, которые еще вчера не могли пошевелить пальцем от слабости, в ужасе сползали с коек, кричали, хрипели, пытаясь ползти к выходу.

— Дуняша, туши стену! Федор, выводи ходячих через переднюю дверь! — рявкнул Зубов, хватая ведро с водой.

Но добежать до поленницы он не успел. Из темноты переулка, сокрушая деревянный забор, на больничный двор с грохотом вылетела тяжелая телега, запряженная парой лошадей. На козлах, бешено свистя и размахивая нагайкой, стоял один из парней Седого и Козыря.

Следом из темноты бесшумно, как тени, выросли еще десяток человек в кожаных куртках. В их руках тускло поблескивали стволы револьверов и тяжелые кованые дубинки.

— А ну стоять, рвань кабацкая! — раздался над площадью громовой, знакомый хрип.

Седой вышел вперед, припадая на левую ногу, но уверенно держа в правой руке длинноствольный «наган». Контрабандисты слаженно, без лишних слов, прошлись по толпе бунтовщиков. Раздались глухие удары дубинок, треск ломаемых костей и истошные вопли. Подстрекатели, еще минуту назад готовые убивать врачей, в ужасе бросали ломы и факелы, разбегаясь по кустам под безжалостными ударами нагаек.

— Митька! — крикнул Седой одному из своих. — Лови вон того, с керосином! Ноги переломай, ублюдку, и руки, чтоб больше спички брать не мог!

Пока контрабандисты жестко и кроваво зачищали двор от погромщиков, Дуняша вместе с санитарами уже вовсю заливала полыхающую стену барака артезианской водой из шланга. Огонь удалось сбить в самый последний момент — обуглились только внешние доски, а марля на окнах успела лишь покрыться копотью.

Седой подошел к крыльцу, на ходу пряча револьвер в карман пальто. Он тяжело дышал, лицо его было покрыто каплями пота, но взгляд оставался ледяным.

— Цел, Петрович? — спросил он, глядя на закопченного доктора.

— Цел… Спасибо тебе, Седой. Если бы не твои ребята — сгорели бы вместе с больными, — Зубов вытер лицо рукавом, оставив на щеке черную полосу сажи.

— Я же сказал — моя больничка в обиду не дастся, — Седой сплюнул под ноги, с презрением глядя вслед убегающим бунтовщикам. — Купчишки павловские решили мне богоугодное дело испортить? Думали, спалят барак — и карантин кончится? Ну, пускай теперь со мной поговорят. Мои парни до утра все их подпольные склады по бревнышку раскатают. А ты лечи, доктор. Воды у тебя теперь много.

Седой коротко кивнул Дуняше, повернулся и пошел к телеге. К утру паника в городе утихла окончательно. Нападение на барак стало переломным моментом: страх перед контрабандистами Седого и бандитами Козыря оказался сильнее страха перед холерой. Санитарный кордон больше никто не смел нарушать.