Операция подошла к концу. Шунт был успешно наложен, сердечная сумка зашита, осталось только ушить все остальное. Шестичасовый марафон приближался к концу. Вдруг тяжелая тупая давящая тяжесть в груди сменилась вспышкой боли в груди такой силы, как будто туда с размаху загнали раскаленный лом.

«Трансмуральный… переднебоковой…»— привычно, на чистом автомате успел выставить себе диагноз Борис Борисович, по кличке «Сыч», падая спиной на кафельный пол родной операционной. Под потолком испуганно пищал монитор, кричала операционная сестра, но звуки стремительно гасли, уступая место абсолютной, глухой темноте.

Последней мыслью пятидесятипятилетнего профессора кардиохирурга было обидное:«Шунт… Я же только что закончил шунтирование. Мальчишка на столе жить будет. А я — всё…»

Темнота отступала неохотно. Она расползалась липким, удушливым туманом, оставляя после себя дикий, промозглый холод.

Борис Борисович попытался вздохнуть, но грудная клетка отозвалась такой тяжестью, словно на нее положили мешок с песком. В нос ударил густой, убойный коктейль запахов: прокисший сивушный перегар, дешевый махорочный дым, сырость подвала и… формалин с карболкой. Последние два запаха были слишком знакомы, чтобы их перепутать.

Он резко открыл глаза. Перед взором всё плыло. Потолок — низкий, сводчатый, выбеленный известью, которая местами облупилась до серого кирпича. Никаких люминесцентных ламп. Вообще никаких ламп. Под потолком он увидел, что-то наподобие колеса, висящего на веревке под блоком, на котором торчали огрызки свечей.

Подвесное деревянное или кованое колесо для свечей — это прообраз современной люстры, который в Средние века назывался паникадилом (в замках и храмах) или хоросом (в византийской и славянской традициях церковной архитектуры). В замках, тавернах и богатых домах для этого часто использовали обычное деревянное колесо от телеги, — откуда-то вспомнил он, рассматривая чудное устройство. Его основой был тяжелый деревянный обод со спицами похожий на массивный металлический обруч. Круглая форма обеспечивала максимально равномерное рассеивание света по всему помещению. По всему периметру обода сверху крепились металлические штыри (пики), на которые насаживались толстые сальные или восковые свечи. Позже их заменили кованые чашечки-подсвечники, удерживающие свечу. Но сюда эти чашечки так и не добрались.

Колесо было горизонтально подвешено четырьмя прочными железными цепями, которые сходились в одной верхней точке. От этой точки шла веревка перекинутая через колесо блока подвешенного в свою очередь к вбитому в потолок ржавому крюку.

Чтобы зажечь, потушить или заменить свечи, тяжелую конструкцию, колесо опускали до уровня человеческого роста, обслуживали и снова поднимали под потолок. Горящие свечи сильно капали. Из-за дороговизны пчелиного воска часто жгли дешевое сало, которое неприятно пахло и сильно текло. Чтобы растопленный жир не падал на головы гостей или дорогую мебель, под колесом иногда натягивали защитные экраны, либо под каждой свечой крепилась глубокая тарелочка-улавливатель. Что-то подобное было и на этой импровизированной люстре. Но ни одна свеча не горела.

Свет падал из окон под самым потолком — узкие, грязные, сквозь них едва пробивался тусклый яркий дневной солнечный свет.

Борис Борисович попытался пошевелиться. Лопатки и поясницу обожгло ледяным холодом. Он лежал абсолютно голым. Под ним был не мягкий матрас реанимационной койки, а жесткий, бугристый лист металла.

Раздался мерный, раздражающий звук:кап… кап… кап…

Хирург повернул голову набок. Ухо коснулось холодного металла. Прямо у его плеча в жестяной обшивке стола была выдолблена грубая канавка, уходящая к сливному отверстию.

С соседнего стола, вниз, в стоявшее на полу ржавое ведро, лениво капала темная жидкость.

«Морг, — равнодушно констатировал мозг. — Я в морге. Коллеги не спасли. Перевезли в судебку… Но почему здесь так грязно? Что это за убожество и отстойное место? Ни кафеля, ни каталок. Нет, это не наша судебка!»

Борис Борисович поднял руку, намереваясь потереть виски, и замер, уставившись на собственные пальцы.

Это были не его руки.

Его пальцы — узкие, с тонкими, идеально подстриженными ногтями, со следами многолетнего мытья рук щеткой перед операциями и характерной мозолью на указательном пальце от шариковой ручки, и утолщениями суставов от начинающегося артрита, и темными возрастными пигментными пятнами — исчезли. Вместо них перед глазами покачивалась кисть молодого мужчины. Кожа была бледной, в синих прожилках, ссадины на костяшках пальцев покрылись грязными кровяными корками. Под ногтями чернела въевшаяся грязь. Не ныли изношенные суставы и позвоночник.

— Что за чертовщина… — хрипло выдохнул он.

Голос тоже был чужим — не его привычный баритон, а сорванный, юношеский тенор. При попытке сесть голову пронзила такая дикая боль, будто в затылок вбили гвоздь. Борис Борисович зашипел, схватился за голову и нащупал сзади, чуть выше шеи, огромную, горячую гематому.

И в этот момент ментальную плотину прорвало. В сознание хирурга, ломая барьеры здравого смысла, хлынул чужой, полноводный поток воспоминаний.

Иван Петрович Зубов. Разночинец. Двадцать шесть лет. С отличием окончил медицинский факультет Императорского Московского университета, но без связей, денег и за какое-то мутное дело, был сослан земским лекарем в захолустный Павловск Тверской губернии. Нищая больница на двенадцать коек, симпатичная кастелянша-медсестра Дуняша, столичная стерва-магичка княжна Алина, вечно пьяный фельдшер Митрич и сторож Лукич, высокомерные чинуши из Управы… И маги. Ненавистные, зажравшиеся маги-целители из Коллегии, которые лечили местную аристократию «небесным эфиром», брезгливо именуя Зубова «мясником» и «коновалом» за его попытки использовать научную медицину. Ну как, научную медицину. На уровне средневековья из Вселенной Бориса Борисовича. Да и зачем научная медицина, если есть магия.

По каким-то причинам магия на простолюдинов не действовала. Она действовала только на аристократов. А раз так, чего простую медицину развивать? Не сиволапых же мужиков ею пользовать!

Вчера был четверг. Жалованье снова задерживали на два месяца. Зубов с горя пришел в кабак «Три свиньи», швырнул на стойку последние копейки, потребовал водки. Потом — слово за слово с местным ломовым извозчиком из-за разбитого стакана. Драка на заднем дворе. Темнота. Сильный удар кастетом в затылок…

Борис Борисович сел на ледяной, обитом потемневшим цинком стол, тяжело дыша. Чужая жизнь укладывалась в его голове, как файлы на жесткий диск. Но с пробелами. Почему его сослали в эту дыру? За что? Он вспомнил какого-то жандармского капитана, который тряс перед его носом кулаком и что-то кричал ему в лицо. С этим придется еще разбираться.

— Значит, Зубов погиб от субдуральной гематомы, — вслух произнес хирург, разглядывая свои новые грязные колени. — А я умер от инфаркта миокарда. И теперь я здесь. В конце девятнадцатого века. В теле лекаря-неудачника. Где нет медицины, но есть какая-то магическая хрень. Которой у меня, судя по всем нет, от слова совсем. Ну спасибо, судьба-злодейка! Это за что меня так наказала?

Он горько усмехнулся. Судьба подкинула ему второй шанс, но декорации выбрала издевательские. Вокруг царил тысяча восемьсот девяносто четвертый год альтернативного разлива, где антисептика считалась чудачеством, аристократы уповали на магию, а простые люди мерли как мухи от банального аппендицита.

— Да фигня все это? — вдруг успокоился он, — это же у меня глюки! Начитался всякой фигни на АТ, вот мне и в коме видится всякая ерунда! Про попаданцев и магию! Всем известно, что никакой магии нет! Нужно проверить! — и он ущипнул себя за руку. Было очень больно, — черт, похоже это не глюк. А как при глюке должно быть?