Доктору, с точки зрения бандитов, пришлось совершить технологическое «святотатство»: использовать сложнейшую машину для производства дорогого алкоголя ради получения самой дешевой жидкости на земле — чистой воды. Были и проблемы. Перед запуском доктору пришлось заставить бандитов тщательно промыть аппарат кипятком. Осадки смазки и машинных масел в медных трубах могли отравить и без того слабых холерных больных.

Для змеевика заводского масштаба нужно колоссальное количество холодной воды. Бандитам пришлось ведрами таскать воду из колодца или реки, непрерывно заливая её в охлаждающий чан, чтобы пар превращался в дистиллят.

Вместо аккуратной спиртовки под кубом пришлось развести настоящий костер, превратив медицинский пункт доктора в подобие адской кухни или подпольного завода. Сами кубы подвесили на гигантских треногах.

— Это же сколько литров сивухи можно на нем гнать? — рассуждали бандиты Козыря глядя на невиданную конструкцию, — Иван Петрович, а как же это от заразы то убережет? — спросил его сам Козырь.

— Почему это спасет от холеры? — усмехнулся попаданец, — Главный метод лечения холеры в наше время, " как и в наше» — подумал он, и продолжил, — это непрерывное выпаивание больного, так как человек погибает от стремительного обезвоживания.

— Так чего им не давать просто кипяченную воду, — удивился главарь бандитов, — а мы такую монстру соорудили.

— Простая кипяченая вода в условиях эпидемии часто остается опасной из-за грязной посуды или плохого кипячения. А дистиллят из винокуренного аппарата абсолютно стерилен. На его основе я смогу делать раствор для вливаний или просто поить людей тоннами чистой воды, спасая их от смерти!

— Ну как скажешь! — вздохнул Козырь. Бандиты привыкли, что этот аппарат должен приносить им богатство в виде водки или спирта. Вместо этого они стоят возле костров, обливаясь потом, таскают дрова и воду, а угрюмый доктор заставляет их собирать в чаны «бесполезную» пресную воду. Скрип начищенной меди, тяжелый запах перегретого металла, шипение пара из плохо притертых стыков, которые доктору пришлось замазывать глиной или тестом, все это создавало неповторимую атмосферу провинциального медицинского прогресса.

Это вызвало неожиданное осложнение в виде визита полиции, по доносу соседей, которые решили, что доктор втихаря занялся винокуренным промыслом с целью незаконного обогащения. Когда урядник понюхал воду, текущую из змеевика, а потом попробовал ее, выплюнув на землю он пробасил:

— Одно баловство, Ваше благородие разводите! Лучше бы Вы спирт гнали, — после чего несолоно хлебавши ушел, а потом лекарь и Дуняша слышали удары по шее, проводимой представителями власти экзекуции у соседа за ложный донос.

Но получение дистиллированной воды в нужном количестве — это была только часть проблемы. Второй проблемой была, как ни странно, соль. Обычная поваренная соль из лавки была грязной. Ивану Петровичу нужно было взять чистый хлорид натрия (NaCl) из рецептурного отдела крупной аптеки и химически чистую соду (для коррекции ацидоза). Оптимальная концентрация — около ноль целых девять десятых процента, хотя в девятнадцатом веке часто делали растворы «на глаз» или слабее, около ноль целых шести десятых процента, из-за чего эритроциты лопались. Но тут его выручил Козырь. Который прислал из Твери несколько килограммов химически чистой соли.

А потом встал вопрос о стерилизация раствора. Заливать простой физраствор в вену, это значило получить практически сепсис у каждого больного. Поэтому готовый физиологически раствор разлили в стеклянные аптечные бутыли и укупорили плотными ватно-марлевыми пробками. Ватная пробка работала как бактериальный фильтр. Бутыли кипятили на водяной бане не менее тридцати — сорока минут. Потому что, найти передовой автоклав Шиммельбуша, который появился в тысяча восемьсот девяностом году, где стерилизация проводилась паром под давлением в тверской глуши было совершенно бесперспективным делом.

Следующим вопросом было создание система для инфузии, или «Аппарата Боброва» из подручных средств. Потому что, пластиковых капельниц нет. Систему пришлось собирать из стекла и резины. Для этого профессору нужны были: Стеклянный градуированный сосуд, например, воронка или бутыль без дна. Шланги: красные резиновые трубки из аптеки или химической лаборатории. Но там была проблема. Новая резина содержала токсичные тальк и серу. Поэтому доктор тщательно промыл их изнутри, вымочил в слабом растворе щелочи, а затем прокипятил. Игла, с которыми тоже было непросто. Современных одноразовых игл не было. Поэтому пришлось использовать толстые полые иглы из платины или высококачественной стали, такие иглы как для троакаров или шприцев Анеля/Праваца. Их Дуняша тщательно прочистила изнутри мандреном (проволокой) и прокалила на огне спиртовки, а потом прокипятила в двух процентном растворе соды. Это предотвращало ржавление и убивало микроорганизмы и споры. Чтобы в вену не улетел случайный кусочек сажи или ваты, в стеклянный переходник трубки плотно забивали комок стерильной марли.

Не менее важным была стерилизация операционного поля. Никаких латексных перчаток, их только начинает внедрять Холстед в США, и они еще толстые. Иван Петрович и Дуняша мыли руки по методу Фюрбрингера. Это была щетка с мылом, затем обработка восьмидесяти процентным спиртом и финальное ополаскивание в растворе сулемы (двухлористой ртути) или сулемового спирта.

Кожа пациента в месте венепункции (обычно локтевой сгиб) брилась, очищалась от грязи эфиром для обезжиривания, и обильно смазывается пяти процентным спиртовым раствором иода. Йодная настойка — это верное и абсолютное оружие попаданца, потому, что она уже есть во всех аптеках того времени.

А сама процедура была такова.

Венепункция (прокол вены через кожу) толстой и тупой иглой девятнадцатого века — это мучение, как для врача, так и для пациента. Поэтому, хирург чаше всего делал венесекцию, разрез кожи и обнажение вены.

Под местной кокаиновой анестезией он надрезал кожу над веной локтевого сгиба. Выделял вену, подводил под нее две шелковые нити (лигатуры). Надрезает саму вену, вставляет иглу-канюлю и фиксирует ее нитью. Бутыль с теплым раствором, температуру которого контролировали на ощупь или стерильным термометром, опущенным в сосуд, — около тридцати восьми — сорока градусов Цельсия, поднимали на штативе. Раствор идет в кровь под действием гидростатического давлением, то есть самотеком.

Таким образом, попаданец, хорошо знавший об эпидемиях холеры в России в конце девятнадцатого, начала двадцатого века, подготовился к ним с максимально возможной в тех условиях тщательностью.

Иван Петрович Зубов не успел дойти до больничного крыльца спустившись из своей комнаты наверху. Наперерез ему, вздымая тучи пыли, вылетела щегольская купеческая пролетка. Извозчик рвал вожжи так, что лошадь едва не упала на колени перед доктором. Из повозки выскочил приказчик богатого купца первой гильдии купца Ермолаева — молодой парень с перекошенным от ужаса лицом.

— Доктор! Иван Петрович! Христа ради, садитесь! — парень вцепился в рукав зубовского сюртука. — Хозяин наш, Савелий Кузьмич, помирает! Срочно на Садовую!

— Что с ним? Говори толком, — Зубов жестко перехватил руку приказчика, заставляя его успокоиться.

— Мор, Иван Петрович! Истинный мор! На рассвете за живот схватился, а сейчас уже не узнает никого, синий весь, ровно утопленник, и кричит дурным голосом — ноги ему ломает!

Зубов обернулся на Дуняшу, стоявшую на крыльце больницы. Они переглянулись. Ему не нужно было ничего объяснять — вереница подвод у ворот говорила громче любых слов.

— Дуняша, разворачивай изолятор на заднем дворе. Внутрь никого не пускать, кроме тяжелых. Вызывай полицию к нам! Я - к Ермолаеву, — скомандовал доктор, прыгая в пролетку.