Город засыпал в душных июльских сумерках, еще не зная, что в сотнях кувшинов, самоваров, кадок и бочек уже созрела «собачья смерть». До первых трупов оставалось меньше суток.
В те времена холеру называли «собачьей смертью» из-за характерных судорог, синюшности кожи и стремительного обезвоживания, превращавшего здорового человека в живой труп за считаные часы.
В седьмом часу утра воздух в приемном покое амбулатории Зубова еще хранил ночную прохладу, смешанную с густым запахом дегтярного мыла и сушеной ромашки. Дуняша, аккуратно завязав на затылке белоснежную косынку, раскладывала на столе чистые бланки и натачивала карандаш. За окном, в саду, лениво переругивались сороки.
Первым в двери протиснулся Прохор, плотник из Заречной слободки — крепкий, всегда румяный мужик. Но силой, с какой он обычно таскал бревна, сейчас не пахло. Прохор держался за живот, шел боком, а его всегда белые зубы испуганно стучали.
— Дуняша, голубушка… — прохрипел он, оседая на деревянную лавку. — Пособи. Нутро наизнанку вычистило. С полуночи отхожее место не покидаю. Вода одна льется, да чистая такая, ровно отвар рисовый. Думал, капустой квашеной отравился, ан нет — тошнота навалилась, дышать тошно.
— Проходи к кушетке, Прохор, спину держи ровнее, — Дуняша нахмурилась. Она приложила ладонь к его лбу — кожа была прохладной и какой-то липкой. — Воду у насоса базарного вчера пил?
— Пил, матушка. Жара ведь…
Не успела она дописать фамилию плотника, как колокольчик на входе бешено затрезвонил. В приемную ввалилась баба, таща за руку бледного, как мел, мальчишку лет семи. Мальчик не плакал — он лишь тихо всхлипывал, вяло перебирая ногами.
— Сестра! Глянь на Гришутку! — запричитала баба. — К утру с лица спал, глаза ввалились, синий весь сделался! Рвет его, болезного, фонтаном, а попить дашь — обратно всё идет!
Дуняша быстро подошла к ребенку. Она взяла его за руку и похолодела: кожа на запястье мальчугана не расправилась сразу, а осталась стоять складкой, словно старая сухая кожа на перчатке.
«Рука прачки… Крайнее обезвоживание», — мгновенно всплыла в голове лекция доктора Зубова.
— Дуняша! Выйди на крыльцо! — донесся с улицы испуганный крик одного из бандитов охранников.
Бросив карандаш, Дуняша выбежала на улицу. У больничных ворот стояли три подводы. На них лежали люди. Кто-то стонал, держась за сведенные судорогой икры, кто-то лежал молча, безучастно глядя в синее июльское небо заострившимися, глубоко запавшими глазами. Все они были из разных концов города, но у всех губы отливали мертвенной синевой.
— Я за за Иваном Петровичем! — крикнула Дуняша, чувствуя, как внутри всё сжимается от страшной догадки. — В город пришла «собачья смерть». Она стала вспоминать, что ей говорил ее начальник об этой болезни.
Патогенез холеры в конце девятнадцатого века переживал революционный переход от увядающих миазматических теорий к триумфу зарождающейся бактериологии. Ключевыми вехами этого перелома стали открытие возбудителя — холерного вибриона — итальянским анатомом Филиппо Пачини в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году и его окончательное переоткрытие и описание немецким микробиологом Робертом Кохом в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году, а также эпидемиологические прозрения английского врача Джона Сноу о водном пути передачи инфекции.
А в этой реальности боролись представления магов о холере и практической плебейской медицины.
Прогрессивные клиницисты уже отходили от веры в «миазмы», отраву в дурном воздухе болот и гниющих нечистот за которую упорно держались медицинские маги, признавая заразность «водяного яда». Консервативные преподаватели Магической медицинской академии продолжали упорствовать, объясняя опустошительные приступы дисбалансом «соков тела» или атмосферными аномалиями.
Но главным ужасом было стремительность течения патологического процесса. Здоровый человек мог сгореть, превратившись в синюшную «мумию» менее чем за сутки.
Болезнь начиналась так. Вибрион попадал с неочищенной водой или пищей в желудок. Кислый желудочный сок в норме губит бактерии, но у ослабленных или объевшихся людей микроб прорывается в тонкий кишечник, где щелочная среда, в которой он чувствует себя превосходно.
Размножаясь в просвете кишки, вибрион выделяет мощнейший экзотоксин (холероген). Это было не воспаление в привычном смысле, а колоссальная секреция, когда эпителий начинает отщелучиваться бешено выбрасывать воду и электролиты в просвет кишечника, «высушивая» кровь изнутри.
А это вызывало неукротимую «рисовую» диарею жидкость без запаха фекалий, с хлопьями эпителия и фонтанирующую рвоту без тошноты. Тотальное обезвоживание (гиповолемия): кожа синеет и сморщивается («рука прачки»), голос исчезает (vox cholerica — сиплый шепот), судороги сводят икроножные мышцы из-за потери солей. Густая, почти не текущая темная кровь в венах при попытке кровопускания, которое уже считали вредным, но старая школа магов еще пробовала применять.
Иван Петрович предполагал, что рано или поздно в условия существующей антисанитария холера нанесет свой визит в город. Тем более что в низовьях Волги уже бушевала эпидемия. Ведь основной путь заражения был фекально-оральный. То есть, любой заболевшей холерой получал вибрионы из фекалий больного человека через свой рот. Единственный способ лечения таких больных, в отсутствии антибиотиков и иных лекарств, было восстановление водно-солевого состава крови путем переливания солевого раствора внутривенно. Как минимум физиологического.
Поэтому они с Дуняшей стали готовиться к этому заранее. Чтобы профессор из двадцать первого века смог безопасно проводить внутривенные инфузии в конце девятнадцатого века, да еще в альтернативной реальности, ему пришлось совершить технологический микропереворот. В готовых стерильных систем в ампулах и пластиковых пакетах еще не существовало. Все нужно собирать вручную из подручных материалов.
И он разработал пошаговый план, как организовать стерильное вливание физиологического солевого раствора, в полевых или больничных условиях той эпохи. В те времена его называли «раствором Гамбургера», это историческое название физиологического раствора (ноль целых девять десятых процентного водного раствора хлорида натрия), которое предложил нидерландский ученый Хартог Якоб Гамбургер в тысяча восемьсот девяносто шестом году. Этот солевой раствор имел такую же концентрацию слей и осмотическое и давление, как и кровь человека, поэтому он не разрушал красные кровяные тельца (эритроциты). Но до его открытия было еще несколько лет.
Попаданец знал, что главный враг при таком переливании — не только бактерии, но и пирогены (осколки бактериальных стенок микроорганизмов), которые вызывают смертельный шок и лихорадку при попадании в кровь. И обычное кипячение их не разрушает.
Потому был нужен свежий дистиллят. Для этого должно было использовать аптечный перегонный куб (дистиллятор). Перегонять воду нужно непосредственно перед процедурой и дважды (бидистиллят), чтобы исключить попадание термостабильных токсинов. Естественно ничего подобного в городишке отродясь не видали. Поэтому, с помощью Козыря и Седого были приобретены два новеньких крупные винокуренные аппаратов, которые везли на завод винокуренный завод, для производства водки. Они сильно отличались от хрупких лабораторных пробирок. Это были массивные промышленные машины, способные выдавать огромные объемы жидкости.
На заводы конца девятнадцатого века везли дистилляционные колонны или крупные медные перегонные кубы шарантского типа (промышленные аламбики). Они состояли из огромных красных медных кубов (бочек для кипячения) и массивных оловянных или медных змеевиков, уложенных в деревянные или железные чаны с холодной водой. Лабораторный аппарат Либиха давал от силы пару литров воды в час. Перехваченный заводской куб мог выдавать сотни литров в сутки. Для борьбы с холерой в масштабах целого города нужен был именно такой гигант. Второй был нужен для получения бидистилята. В него наливали дистиллированную воду, полученную из первого, для повторной очистки.
