Где-то наверху скрипнула тяжелая дубовая дверь. Послышались шаркающие шаги и чье-то сиплое, прокуренное дыхание. По каменным ступенькам кто-то спускался в мертвецкую.

В покойницкую вошел старик в засаленном тулупе, с трубой керосиновой лампы в одной руке и ржавыми клещами в другой. Это был Лукич, местный сторож и пьяница. Он шел целенаправленно к столу Зубова, плотоядно поглядывая на добротные кожаные сапоги, которые покойный лекарь перед дракой не успел пропить и которые теперь сиротливо стояли в углу подвала. И судя по щипцам намеревался присвоить себе и еще кое-что из бесхозного имущества.

Лукич поднял лампу выше, и тусклый желтый свет выхватил из темноты фигуру Ивана Петровича. Голый, мертвенно-бледный «труп» лекаря сидел на цинковом столе и внимательно, профессиональным взглядом кардиохирурга с брезгливостью смотрел прямо на первого увиденного им местного аборигена-мародера.

— Бон Жур, любезный! Или может лучше, гуттен морген? Вы, сукины дети, совсем обнаглели? Живого человека в мертвецкую притащили? Совсем мозги пропили, коновалы? Живого от мертвого отличить не можете, варнаки? Я вам-то сифонную двухведерную клизму со скипидаром поставлю! Промою кишечник до самого мозжечка, сучье племя! До Тулы и обратно за час бегом обернетесь!

Лукич замер. Клещи с грохотом выпали из его онемевших пальцев.

— Воды дай, любезный, — хрипло попросил Иван Петрович, с трудом сглатывая сухую слюну. — Ты зачем пришел с клещами? Зубы золотые рвать у кого? Может быть у меня? А может мне вместо воды крови твоей попить? Как думаешь, не отравлюсь? Там же чистый шмурдяк течет, наверное! Тебя, падлу, гадюка укусит и тут же сдохнет от отравления! — в прошлой жизни хирург очень любил шутить. Правда, не всем его шутки нравились. А точнее сказать, никому.

Сторож издал утробный, похожий на икоту звук, истово перекрестился, выронил керосинку и с диким воплем: «Упырь! Ожил, антихрист! Дунька! Митрич! Кол осиновый несите с молотком!» бросился вон из подвала, спотыкаясь на темных ступенях.

Борис Борисович вздохнул:

— Ну вот так всегда, еще один шуток не понимает, — аккуратно спустил ноги со стола и поморщился, когда босые ступни коснулись грязного холодного и заплеванного пола.

— Ну что, Иван Петрович Зубов, — тихо сказал он сам себе, подбирая с пола грязную, пахнущую перегаром рубаху погибшего лекаря, понюхав ее и снова брезгливо бросив ее на пол, — Посмотрим, чего стоит их магия против моего скальпеля. Поднимем этих невежд на дыбу медицинской науки! Интересно, а у них инквизиция тут есть? А то еще зажарят прогрессивного человека, как поросенка без подливы!

Надев сапоги на босу ногу и завернувшись, как в тогу, в простыню, которой он был накрыт, когда лежал на столе, хирург стал подниматься по ступенькам ведущим его в новую жизнь. Поднявшись, он со скрипом открыл дверь покойницкой и вышел на яркий солнечный свет и зажмурился. На улице было лето. Хирург оказался во дворе, вымощенном булыжником, через который пробивалась трава. Рядом, он увидел двухэтажное деревянное здание. Судя по всему, это была больница. А перед ним стоял Лукич с вилами наперевес и фельдшер с здоровенной оглоблей. Вид у них был одновременно и очень испуганный и очень решительный.

— Лукич, бей его вилами в прямиком сердце! — пробасил Митрич, — говорят, что если попадешь туда, стригуну сразу конец!

— А если не попаду? У меня руки после вчерашнего дрожат! — справедливо проблеял в ответ Лукич, — и он меня сам на вилы поднимет? Ты давай, Митрич, бей его оглоблей по башке! А я потом его вилами!

— Вы чего, стервецы удумали? Меня, главного лекаря, по башке оглоблей? А потом вилами в бок? — строго спросил Хирург грозно глядя на самозванных борцунов с нечестью.

— Как есть тебе говорю, Митрич, — дрожащим голосом произнес Лукич, обращаясь к фельдшеру, — упырь это, вурдалак! Из мертвых он понялся и кровушки моей хотел испить! Прямо из шеи! Так и сказал сам, а потом лаяться начал непотребно! Убить его нужно и магов потом вызвать.

— Дурак ты Лукич! Как есть дурак! — пробасил Митрич, подумав, — упыри они божьего света боятся, а солнце смотри, как жарит! Ему бы испепелиться как головешке! А он тока жмурится! И ему хоть бы хны! Да и окромя этого, нешто упыря можно вилами да оглоблей упокоить? Тут вода святая нужна, пуля серебряная, чеснок и кол осиновый. А у меня оглобля из березы! Был бы это упырь, конец нам уже наступил бы! Ваше Благородие, Иван Петрович, Вы ли это, барин?

— А кто же еще! Вы кого-то другого ждали? — рявкнул Хирург, — Ну-ка, подлецы, признавайтесь, кто из вас меня в мертвецкую сволок? И где мой отцовский брегет?

— Так не было, брегета-то? — воровато забегали глаза Лукича.

— Так вот, чтобы были немедленно! — строго сказал ему обворованный начальник, — а то я тебе глаз выну, и нерв глазной на палец намотаю! Ты мне не только мой брегет принесёшь, но и еще десять чужих!

— Обязательно поищу, может в штанах завалялся, — тут же заюлил охочий до чужого добра сторож.

— С таким сторожем и воров не нужно, — процедил лекарь.

— Так это Штольц приказал, — стал оправдываться фельдшер, — так и сказал, наконец этот нигилист чертов и бунтарь, отправился к своему хозяину — Сатане! А нам, что? Что приказали, то и исполнили.

— Иван Петрович! — вдруг раздался истошный девичий крик. Из здания больницы выскочила симпатичная молодая девушка девушка в сером платье и белом переднике и промчавшись через двор с рыданиями бросилась ему на шею, — Вы живы, живы! А я все время плачу!

— Дунька! — заорал Лукич, — а если он тебя сейчас за шею цапнет?

— Заткнись, дурак, — заулыбался Митрич, — если он ее и цапнет, так точно не за шею! И не зубами! — и громко заржал своей пошлой шутке.

— Поговорите мне тут! — рявкнул оживший, — идите делом займетесь, я с вами еще побеседую! Дуня, ну ты чего? — осторожно, чтобы не упала простынь, обнял девушку

— Я думала, что Вы померли! — всхлипывая повторяла Дуняша, — говорила я Вам, что водка не доведет Вас до добра.

— Я больше не пью! — твердо ответил ее начальник, — мне бы помыться и переодеться.

— Как не пьете? — пораженно хором спросили оба его служащих.

— Да! — ехидно ответил новоиспеченный лже Иван Петрович, — время совместных попоек закончилось навсегда. Когда меня по голове этот паскуда ломовой извозчик, я еще да него доберусь и кастрирую его без наркоза травматической отрывной ампутации мошонки, кастетом саданул, явился мне самсвятой великомученик и целитель Пантелеймон! Покровитель нашего лекарского дела!

— Да! — сочувственно произнес Митрич, — видать здорово он Ваше благородь, саданул тем кастетом по голове, привидится же такое! Чтобы совсем не пить!

— Замолчи, Митрич! — возмутилась Дуняша, — пьяница пропойный! Вам бы только спирт бодяжить!

— Не гневи Бога! — строго ответил фельдшер, — мы божью благодать водой не паскудим! Пьем только чистый, неразбавленный!

— Пили! Теперь кого увижу пьяным на службе, выгоню к чертовой матери! — пригрозил их начальник, — и открыл мне святой Пантелеймон многие тайны медицинской науки! И мы их будем у нас внедрять!

— Иван Петрович, — вмешался Лукич, — а может то был не святой вовсе?

— А кто? — не понял лекарь.

— Может то был сам Сатана? — уверено произнес сторож, — принял облик святого Пантелеймона, и стал Вас искушать? Что бы Вы не пили и нам не давали! Истинно говорю Вам, что святой такое бы не посоветовал! Как же напряжения всякие в организмах снимать после работы? Так и сгореть можно!

— Да иди ты к черту! — рассердилась Дуняша, — сам ты Сатана! И водку эту придумал сам черт нам на погибель! От нее быстрее сгоришь! Не слушайте его, Иван Петрович. Идемте, я как раз для Вас воду нагрела!

— Как для меня? — не понял хирург, — все же думали, что я умер?

— Так я и нагрела воды, чтобы Вас обмыть, а тут как все хорошо обернулось-то! — бесхитростно призналась медсестра.

— М-да! — только и нашелся что сказать Хирург, — ну ладно, идем!