Зубов не тратил времени на поиски иглой — при таком обезвоживании вены спадались и пустели. Он брал скальпель, одним резким движением рассекал кожу на локтевом сгибе. Ткани были сухими, почти без крови — лишь выдавливалась густая, дегтярно-черная масса.

— Иглу или канюлю! — протягивал руку доктор.

Дуняша ловко подавала стеклянную трубку, присоединенную к резиновому шлангу аппарата Боброва. Зубов вводил её прямо в обнаженную вену, подвязывал шелковой нитью.

— Пускай раствор! Температуру проверила?

— Тридцать восемь с половиной, Иван Петрович! — Дуняша уже мерно нажимала на резиновую грушу, нагнетая воздух в пузатую стеклянную бутыль. Подогретый солевой раствор Кокса по каплям, под давлением, устремлялся в опустевшие сосуды ткача.

— Так не пойдет! — решительно сказал хирург, — мы тратим много временя на одного больного. Пусть раствор течет самотеком. Ставь бутылки на штативы.

После этого работа закипела куда живее. Не успевали они закончить с одним, как санитары, в роли которых выступали бандиты-охранники, волокли следующего.

— Сюда! На этот стол!

— Дуняша, фиксируй ногу, у этого судорога в бедре, порвет вену!

— Раствор кончается, неси вторую бутыль!

Руки Зубова были по локоть в грязной пене и физрастворе. Спина затекла так, что казалась каменной. Дуняша работала как автомат: проверить температуру воды, перевязать разрез, подать скальпель. На глазах у них двое больных умерли прямо на столах, не дождавшись, пока соль дойдет до сердца — их кровь превратилась в сухой клей. Их мгновенно уносили через заднюю дверь, а на мокрую клеенку клали новых.

К трем часам дня они провели тридцать экстренных венесекций. Больничные полы были залиты карболкой, соленой водой и нечистотами. Но первый натиск «собачьей смерти» был сдержан. Большинство из тех, кому влили подогретую соль, начали дышать ровнее, их кожа теплела, а в глазах возвращался разум.

В этот момент у ворот снова послышался крик — жандармы привезли на телеге без сознания самого Городского Голову Филиппа Егоровича Баранова. Того самого, кто кричал на Зубова, жалея деньги на хлорную известь: «Эк, выдумал, лекарь! Торговлю мне в городе запереть? Колодези заколотить? Да у нас от твоей карболового вони девки на выданье бледнеют! Нет никакой холеры, обычное летнее несварение от сырых арбузов!»

Филипп Егорович Баранов пришёл в себя ближе к полудню следующего дня. Синева сошла с его лица, но кожа оставалась пергаментной, а под глазами залегли глубокие тени. Рука, которой он ещё вчера властно стучал по столу Земской управы, теперь едва удерживала чернильное перо. На краешке его больничной койки, прямо на мокрой от карболки клеёнке, лежал размашисто написанный Зубовым проект указа.

— Подписывайте, Федор Егорович, — хмуро сказал доктор, поднося к его лицу чернильницу. — Город вымирает. Если сейчас не заколотим базарный колодец и не выставим кордоны, к концу недели хоронить будет некому.

Баранов обвёл огромную палатку затуманенным взглядом. В дальнем углу на соломенном тюфяке хрипел умирающий сапожник. Тяжёлый, кислый запах холерного барака отрезвлял лучше любых медицинских доводов. Чиновник судорожно сглотнул, прижал левую руку к груди и вывел размашистую кривую подпись. На листе бумаги остался влажный след от его испачканных пальцев.

Через час Дуняша уже стояла в центре Базарной площади. Её холщовый халат, потемневший от пота, и белая косынка издалека казались саваном. За её спиной, поигрывая нагайками и держа винтовки наперевес, выстроились двенадцать конных жандармов во главе с уездным исправником. Два дюжих плотника тащили тяжёлые сосновые плахи и железные скобы.

— Стой! Куда прёшь, девка?! — закричал из толпы бородатый торговец рыбой, загораживая дорогу к чугунному насосу главного колодца. — Сами воду пьём и скотину поим! Насос не трожь! Доктора вас наняли, чтобы нас, православных, голодом да жаждой поморить?!

— Насос отравили! — звонко, на всю площадь отрезала Дуняша, шагнув вперёд. Её голос, сорванный за дни крика в бараке, звенел металлом. — Из этого колодца купец Ермолаев испил — и где он теперь? На холерном кладбище лежит! Бурлак чумной тут руки мыл, вся нечисть ушла под землю! Назад, кому жизнь дорога!

— Врёт! Отравительница! — взвыла баба в рваной кацавейке, замахиваясь на Дуняшу глиняным кувшином. — Сами в больницах своих порошки сыплете, а на воду валите! Праведный народ извести хотите!

Толпа колыхнулась, глухо зарычав. В плотников полетели гнилые яблоки, комья сухой грязи и камни. Один из булыжников рассек бровь старшему плотнику, и по его лицу заструилась кровь.

— Назад! — зычно рявкнул исправник, выхватывая из кобуры тяжёлый револьвер и стреляя в воздух.

Жандармы разом подали коней вперёд, оттесняя торговцев крупами и лабазников грудью лошадей. Нагайки со свистом прошлись по плечам и засаленным картузам. Толпа испуганно отхлынула, рассыпаясь по переулкам, но из подворотен продолжал нестись глухой, ненавидящий гул и бабий вой.

— Живее, мужики! — крикнула Дуняша, не обращая внимания на летящую в неё брань.

Плотники, утирая кровь и пот, с треском вогнали первые сосновые плахи крест-накрест поверх чугунного рычага. Мощные железные скобы наглухо намертво притянули дерево к срубу. Прямо сверху, под аккомпанемент площадных проклятий, Дуняша лично опрокинула два ведра сухой хлорной извести. Белое едкое облако взвилось над колодцем, оседая на сапогах жандармов и засыпая ядовитый источник. Главная артерия павловской холеры была перерезана.

К двум часам ночи в операционной земской больницы наступила гробовая, зловещая тишина. Свечи оплывали, чадящим жёлтым пламенем освещая забрызганные солью и тёмной кровью стены. Зубов сидел на табурете, уронив голову на руки. Его пальцы судорожно подёргивались от усталости.

Дуняша перевернула вверх дном последнюю стеклянную банку. На дне сиротливо белела пара кристаллов поваренной соли. И соды не оставалось вовсе.

— Иван Петрович… — тихо, со слезами в голосе позвала она. — Всё. Соль кончилась. И сода. Дистиллированной воды ещё много, а разводить нечего. А там, в коридоре, ещё семеро лежат… Ткач Гришка опять синеть начал, ему второй литр нужен.

Зубов поднял воспалённые, чёрные от бессонницы глаза. Без солевого раствора весь их труд превращался в бесполезную пустышку. Обнажать вены было бессмысленно — без подогретой соли кровь больных окончательно превратится в дёготь через пару часов.

— Что же это… — прошептал доктор, сжимая кулаки. — Из-за мешка копеечной соли людей червям отдавать? Земство, сволочи, интенданты тыловые… Обещали вагоном выслать из Твери, да где он теперь, этот вагон…

Вдруг со двора раздался глухой удар, затем послышался испуганный крик сторожа Лукича и резкий, властный окрик. Двери приёмного покоя с грохотом распахнулись, впустив холодный ночной воздух и запах болотной сырости.

В комнату вошли пятеро. Четверо дюжих парней в кожаных куртках несли на плечах тяжёлый деревянный ящик, окованный железом. Следом, опираясь на толстую трость, шёл Седой. Он всё ещё был бледен после недавней операции на лёгком, но держался прямо, а его глаза из-под нависших бровей смотрели остро и зло. За поясом у контрабандиста открыто торчала рукоять револьвера.

— Здорово, Иван Петрович, — хриплым, но крепким голосом произнёс Седой, стукнув тростью по полу. — Слыхал я, худо тебе тут. Насосы ломаешь, с бабами воюешь. А снабжения от твоей Академии магов да Земства как не было, так и нет.

— Седой? Ты зачем поднялся с постели, дурак?! — Зубов вскочил с табурета. — Тебе лежать надо, у тебя дренаж только три дня как сняли! Под швы воздух напустишь! Всю мою работу насмарку пустишь!

— Погоди шуметь, лекарь, — контрабандист коротко кивнул своим парням. Те с глухим стуком опустили ящик прямо на операционный стол, едва не раздавив пустую банку Боброва. Один из парней монтировкой с треском сорвал крышку. — Мыслимое ли дело, мне на койке валяться, когда такая беда? Моё слово — кремнёвое. Сказал — больничка твоя нужды знать не будет, значит, так и есть. Парни мои всю Тверь обошли, уездные склады потрясли, да из-за кордона кое-что прихватили.