Купеческий дом Ермолаевых на Садовой встретил Зубова зловещей тишиной. Горничные со страхом жались по углам, крестясь и не смея зайти в хозяйскую опочивальню. Из комнаты доносился глухой, глухой шепот, переходящий в хриплый горловой стон.

Зубов вошел, прижав к носу платок, смоченный в камфорном спирте. В комнате стоял характерный, ни с чем не сравнимый тяжелый запах сырости и извести.

На огромной пуховой кровати, среди шелковых простыней, лежал Савелий Кузьмич Ермолаев. Еще вчера это был дородный, громогласный мужчина с окладистой бородой, державший в страхе половину павловского базара. Теперь на матрасе лежала страшная, иссохшая мумия.

Глаза купца глубоко завалились в черные глазницы и были полуоткрыты — виднелись лишь тусклые белки. Кожа на лице натянулась так, что нос заострился, став похожим на вороний клюв. Зубы обнажились в страшном, предсмертном оскале. Его огромные кисти рук скрючились, пальцы были прижаты к ладоням — судорога зафиксировала их намертво.

Рядом на коленях выла купчиха:

— Батюшка, Савелий Кузьмич, на кого ж ты нас покидаешь… Да что ж это за хвороба такая молниеносная?! Вчерась только кваску холодного испил…

Зубов быстро подошел к кровати, скинул легкое одеяло. Живот купца был запавшим, втянутым. Доктор прижал пальцы к сонной артерии на шее. Пульс не прощупывался. Лишь глубоко в груди сердце купца делало редкие, судорожные толчки, пытаясь протолкнуть по венам густую, свернувшуюся от потери воды кровь.

В этот момент Ермолаев хрипнул. Его тело в последний раз выгнулось дугой от жестокой судороги в животе, изо рта вытекла струйка мутной, похожей на рисовый отвар жидкости. Глаза окончательно остекленели.

Купец первой гильдии Савелий Кузьмич Ермолаев умер в девять часов утра. Это была первая официальная жертва павловской эпидемии.

Зубов медленно выпрямился, накрыл лицо покойного простыней и повернулся к замершему в дверях приказчику. В глазах доктора горел холодный, злой огонь.

— Слушайте меня, — отчетливо сказал Зубов. — К телу не прикасаться. Постель, одежду — всё сжечь на заднем дворе. Полы в комнате залить крутым кипятком с карболкой. И не смейте обмывать покойника по вашему канону. Если хоть одна баба дотронется до него водой — я лично заколочу этот дом вместе с вами.

Доктор резко развернулся и пошел к выходу. Начался первый день великого мора.

Весть о смерти Савелия Кузьмича Ермолаева разорвала Павловск к полудню. Человек, который еще вчера держал в кулаке весь хлебный рынок, сгорел за шесть часов. По торговым рядам пополз жуткий, удушливый шепоток:«Мор! Истинный мор пришел! Врачи колодцы травят, а водовозы отраву по домам развозят!»

На Торговой площади закипела ярость. Толпа из лабазников, извозчиков и пришлых работяг окружила бочку водовоза Архипа. Старик испуганно бледнел, сжимая в руках кожаный ковш.

— Ты чего в бочку сыпал, ирод?! — взревел огромный мясник, хватая Архипа за шиворот. — Купец Ермолаев твоей водицы испил и преставился! Синий весь лежит! Вы возите смерть, докторам продались!

— Братцы, да бог с вами! Из Павловки качал, как завсегда! — кричал старик.

Но толпа уже не слушала. Тяжелый обух топора с треском пробил дубовое дно бочки. Мутная речная вода хлынула на иссохшую, горячую землю, мгновенно впитываясь в пыль. Архипа сбили с ног и начали жестоко бить сапогами. Полицейские, присланные Земской управой, застали лишь разбитые в щепки телеги и панику, охватившую центральные улицы. Люди спешно заколачивали лавки, бросая товар, и бежали из города.

В самой Земской управе царил хаос. Чиновники кричали, швыряли бумаги и требовали выставить казачьи кордоны на дорогах. Глава Управы Филипп Егорович Баранов, еще не знавший, что к ночи сам окажется на волосок от смерти, бледнел у окна, глядя на пустеющие улицы. Главный лекарь Штольц уже сбежал. Было принято единственное решение: послать за Зубовым. Но доктора в управе так и не дождались — он уже принял бой на своем рубеже.

Когда пролетка Зубова подкатила к больничным воротам, доктор ужаснулся. Весь двор был забит телегами, рогожами и стонущими людьми. Привезли первый вал — больше пятидесяти человек из Рабочей слободки и Заречья. В воздухе стоял сплошной, гудящий людской стон, прерываемый звуками безудержной рвоты. Запах свежих испражнений и рвотных масс заглушал даже госпитальную карболку.

Дуняша встретила доктора на крыльце. Лицо её было белым, как её косынка, фартук уже покрылся грязными каплями, но глаза горели холодной решимостью.

— Иван Петрович! Захлебываемся! — крикнула она перекрывая шум толпы. — Половина — уже синие, судороги такие, что ребра трещат. Воды просят, а пить не могут — рвет обратно!

— Начинаем сортировку прямо на входе! Дуняша, встречай подводы с больными у ворот. Всех поступающих делим на три категории, — командовал попаданец, — Легкие (диарея, но пульс сохранен) — на выпаивание. Тяжелые (судороги, кожа теряет эластичность, «руки прачки») — на экстренные инфузии. Агональные — в отдельную палатку, чтобы не деморализовать остальных.

— Хорошо! — кивнула девушка. Она помнила как он учил ее выпаивать больных. Для тех, кто мог глотать, Дуняша варила тоннами солевые растворы. Ее рецепт был прост. Вода, кипяченная не менее получаса, поваренная соль, сода (для борьбы с ацидозом) и немного сахара для поддержания сил. Родственники больных дежурили у коек и поили больных строго по одной столовой ложке каждые пять минут. Если дать выпить стакан сразу — это мгновенно провоцировало новый приступ рвоты. Работа требовала адского терпения и времени. Поэтому лекарь и пустил родственников к больным, хотя это было против всех правил.

Больным также давали внутрь большие дозы очищенного березового угля и белой глины (каолина), чтобы связать холерный токсин в кишечнике. Для дезинфекции Зубов прописывал капли с соляной кислотой или слабый раствор марганцовки внутрь.

От потери калия и кальция у больных сводило мышцы ног и живота так, что они кричали от боли. Родственники без устали растирали икры пациентов горчичным спиртом или камфорой, обкладывали их горячими кирпичами и бутылками с теплой водой. При особо невыносимых болях Зубов делал подкожные инъекции раствора морфия или кокаина.

— Разворачиваем операционную прямо в приемном покое! — на ходу сбрасывая сюртук, скомандовал Зубов. — Неси все запасы растворов. что у нас есть. Зови бандитов Козыря, пусть начинают снова гнать дистиллят. Ставь баки, кипяти водяные бани для новых растворов. Будем резать вены на потоке! Позови Митрича и санитаров, пусть держат больных.

Через десять минут приемный покой превратился в конвейер спасения. Столы сдвинули в ряд. На них один за другим укладывали изможденных, иссохших людей с заострившимися лицами.

— Держи руку! — кричал Зубов, моя руки. Резиновые перчатки появятся только в этом году в США. Их изобрели в тысяча восемьсот девяносто четвертом году году в Америке по инициативе хирурга Уильяма Стюарта Холстеда для больницы Джонса Хопкинса. Первые изделия изготовила компания Goodyear по просьбе Холстеда, чтобы спасти руки его главной операционной медсестры (и будущей жены) Кэролайн Хэмптон от сильного дерматита. Медперсонал тогда постоянно мыл руки в сильных химических растворах для дезинфекции, что разрушало кожу. Позже врач понял, что тонкая резина отлично защищает и раны пациентов от микробов, после чего перчатки вошли в регулярную хирургическую практику. Но в России о них еще даже не слышали.

Дуняша мертвой хваткой вцеплялась в предплечье очередного больного — молодого парня — Гришки из ткацкой фабрики. Его икроножные мышцы ходили ходуном от жестоких судорог, он хрипел, закатывая глаза. На запястье пульса не было вовсе.