Достать качественные средства для наркоза в альтернативной Тверской губернии тысяча восемьсот девяноста четвертого года это была задача стратегической важности. Без них полостная хирургия превращается в пытку, от которой пациент умрет заходясь криком прямо на операционном столе от болевого шока.

Обычный жидкий эфир и хлороформ в эту эпоху в Российской Империи уже существовали, но использовались в основном химиками, фотографами (для проявления пластин) и ветеринарами. Проблема в том, что технический эфир из лавки содержал примеси воды, спирта и ядовитых альдегидов, которые при вдыхании вызывали отек легких и остановку сердца. Ивану Петровичу нужен был наркозный (химически чистый) эфир, которого тогда просто не существовало.

Вот как хирург вместе с Дуняшей развернули операцию по добыче анестетиков, используя свои связи и ресурсы уездного городишки. Первым шагом был налёт на аптеку и «Химическая реквизиция». Иван Петрович отправился к местному уездному провизору — старому еврею Соломону Абрамовичу, чья аптека была лучшей в городе. Иван Петрович потребовал выдать ему весь имеющийся технический серный (диэтиловый) эфир под расписку для "экстренной помощи уезду".

—Доктор, дорогой, эфир-то есть, три бутыли по фунту каждая! Но он же технический, для чистки одежды и выведения пятен! Ядовитый он. Окачурятся Ваши пациенты! — развел руками Соломон Абрамович.

Иван Петрович лишь улыбнулся. Он забрал все три бутыли технического эфира, а вдобавок заставил провизора отдать ему запасы концентрированной серной кислоты, жженой извести (оксида кальция) и несколько метров резиновых трубок.

На кухне дома Дуняши русская печь превратилась в перегонную лабораторию. Иван Петрович лично руководил процессом, строго-настрого запретив Дуняше подходить к плите с открытым огнем. Диэтиловый эфир — штука невероятно летучая, его тяжелые пары стелются по полу, и от малейшей искры дом взлетел бы на воздух.

Выставив для безопасности Дуняшу за порог, лекарь приступил к процессу очитки. Для этого, сначала нужно было удалить воду и спирты. Для этого технический эфир он залил в большую стеклянную бутыль и засыпали туда прокаленную на сковороде жженую известь. Кальций мгновенно связал воду и остатки спирта, выпав в осадок. Хирург аккуратно слил жидкость и перелили в перегонный куб (в его роли выступил начищенный медный самовар, к кранику которого Олег Петрович герметично присоединил резиновую трубку). Это был этап фракционной перегонки. Самовар он грел не на углях, а поставил в таз с кипятком, импровизированную водяную баню. Эфир кипит при смешной температуре — всего тридцать градусов Цельсия. Он испарялся, шел по трубке через ведро с холодной колодезной водой, где конденсировался и капал в приемную бутыль.

За спиной он услышал тихое сопение. Повернувшись он увидел Дуняшу, стоявшую за его спиной с упрямым выражением лица.

— Никуда я не уйду! — заявила она, — а вдруг Вам помощь нужна будет! И вообще! Куда Вы, туда и я!

— Ладно! — сдался Иван Петрович, — только будь осторожна.

Девушка в ответ довольно заулыбалась с любопытством наблюдая за его действиями. На выходе в бутыль капал кристально чистый, прозрачный медицинский эфир. Его хирург разлил по бутылкам из темного стекла (на свету эфир разлагается с выделением ядовитого фосгена), укупорил притертыми стеклянными пробками и залил сверху сургучом.

— С эфиром готово! — объявил он, — давай проветрим кухню и займемся хлороформом, — Эфир хорош, но дает сильное возбуждение пациента в начале наркоза. Для тяжелых, массивных операций мне требуется хлороформ — он мощнее и действует быстрее.

И его хирург нашел… в том самом паровозном депо у инженера Генриха Карловича. Зачем хлороформ железнодорожникам? В конце девятнадцатого века хлороформ использовали как промышленный растворитель для каучука, смол и обезжиривания точных деталей паровозных манометров. В депо стояло множество бутылей этого добра. И инженер безвозмездно поделился с доктором одним их них.

Технический хлороформ страдал избытком кислот. Иван Петрович забрал его у немца в обмен на обещание вылечить его застарелый радикулит. Дома хирург смешал хлороформ с раствором едкого натра, тщательно взболтал, чтобы нейтрализовать кислоты, и снова перегнал на водяной бане при температуре шестьдесят один градус по Цельсию.

Теперь осталось сделать «Маску Зубова», она же «Маска Эсмарха». Когда химический этап был завершен, Иван Петрович согнул из толстой медной проволоки каркас, напоминающий глубокую чашу по форме лица, и обтянул его четырьмя слоями чистой вываренной марли. Получилась классическая наркозная маска Эсмарха.

Дуняша с благоговением смотрела на янтарные бутылочки с темным стеклом, выстроенные в ряд в операционной.

— Алексей Васильевич, так это что же… капнул на тряпицу, дал подышать — и человек аки мертвый спит, боли не чуя? — прошептала она, боясь прикоснуться к флаконам.

— Именно так, Дуняша, — удовлетворенно кивнул Иван Петрович, проверяя герметичность пробок. — Настоящий, чистый сон. Теперь мы можем оперировать хоть час, хоть два. Пациент не будет биться в судорогах и орать на весь уезд. Но помни: хлороформ — штука коварная. Чуть перельешь, зрачки расширились, сердце встало. Будешь капать строго по моей команде: кап… секунда… кап. Поняла?

— Поняла, доктор. Глаз с лица болезного не спущу! — твердо ответила девушка.

Теперь у Ивана Петровича был полный арсенал из анатомических инструментов из паровозного депо и высококлассный очищенный наркозный комплекс. Чтобы частная клиника была полностью вооружена, осталось получить только стерильный шовный материал. Чем он и занялся.

Производство шовных материалов силами самого хирурга и Дуняши в условиях тысяча восемьсот девяносто, четвертого года, это была очень не тривиальная задача, на стыке химии, медицины и биологии. В те времена полостные операции часто заканчивались смертью пациентов не из-за плохих разрезов, а из-за того, что врачи шили раны чем придется: обычным сапожным шёлком, льняными нитками или даже конским волосом, выдернутым из хвоста первой попавшейся лошади. Все это гнило внутри брюшины, вызывая свищи и смертельный сепсис.

Ивану Петровичу нужны были два принципиально разных материала: рассасывающийся (для внутренних органов и кишечника) и не рассасывающийся (для кожи и фасций). Вот как он организовал их изготовление на кухне у Дуняши, используя технологии конца девятнадцатого века

Первым он стал готовить кетгут, или рассасывающийся шовный материал. Кетгут — это нить, которая делается из мышечного и подслизистого слоя кишок мелкого рогатого скота (чаще всего овец). Внутри человеческого организма он держится от семи до двадцати дней, а затем полностью растворяется под действием ферментов. Для полостной хирургии (особенно для швов на желудке или кишках) это совершенно незаменимая вещь.

По приказу Ивана Петровича фельдшер Митрич привез с городской бойни свежие, невысушенные бараньи кишки. В корзинах с кишками было обнаружено три фунта отличной баранины, которую жуликоватый мужик, хотел после взвешивания кишок, изъять в личное пользование. Несанкционированное употребление контрабандного мяса Митричем и Лукичем, было сурово пресечено Дуняшей, изъявшей натуральный продукт в пользу приготовления из них котлеток для Ивана Петровича.

Очистку, самый грязный этапа, хирург доверил девушке, предварительно выдав ей плотный фартук. Она тщательно промыла кишки проточной водой, а затем тупой стороной ножа соскоблив всё лишнее — слизистую оболочку и жир, оставив тончайшую, прозрачную, но невероятно прочную соединительную ткань.

Полученные влажные ленты хирург разрезал вдоль на тонкие полосы нужного диаметра (для сосудов — потоньше, для мышц — потолще), скрутил их в плотные нити и натянул на специально сколоченную деревянную раму для просушки.

Потом наступил этап консервация по методу Листера (хромирование). Обычный сухой кетгут растворяется в ране слишком быстро, всего за три-четыре дня, что опасно — швы могут разойтись до того, как ткани заживут. Чтобы замедлить рассасывание, Иван Петрович замочил высушенные нити в слабом растворе хромовой кислоты (двухромовокислого калия, который он тоже нашел в депо — железнодорожники использовали его для защиты металлов от коррозии). Хром задубил нити, сделав их темно-зелеными, упругими и устойчивыми к рассасыванию на срок до двух недель. Хромированный кетгут смотали в аккуратные мотки и опустили в стеклянные банки с чистым девяносто шести градусным спиртом, смешанным с одно процентным раствором йода. В таком виде нити могли храниться месяцами, оставаясь абсолютно стерильными.