Затем настала пора подготовка хирургического шёлка, как не рассасывающегося материала. Шёлк идеален для сшивания кожи и крупных сосудов. Он невероятно прочен, тонок и позволяет вязать надежные, не развязывающиеся узлы. Но обычный шёлк из лавки тканей покрыт воском, клеем и красителями, в которых живут миллионы бактерий.

Дуняша купила на местном рынке у купцов несколько катушек лучшего некрашеного китайского шёлка-сырца белого цвета (разной толщины — от тонкого номер один до прочного номер четыре. Было проведено обезжиривание и очистка. Для этого нити смотали в свободные пасмы и два часа варили в эмалированной кастрюле в мыльно-содовом растворе. Сода и дегтярное мыло полностью смыли с шёлка природный клей (серицин) и жир, сделав нити мягкими и слегка матовыми.

Потом провели стерилизацию по методу Кохера. Для этого очищенный шёлк тщательно промыли в дистиллированной воде, Иван Петрович собирал конденсат с крышки кипящего чана, и переложили в герметичную стеклянную банку с одно процентным раствором сулемы (двухлористой ртути) или карболовой кислоты. Непосредственно перед операцией Дуняша доставала шёлковую пасму щипцами и кипятила её в чистой воде прямо на печи в течение пятнадцати минут.

Ну и для особо тонких косметических операция использовали конский волос, как резервный материал для косметических швов. Для аккуратных швов на лице или шее, где шёлк мог оставить грубые следы, так называемые «шпалы», Иван Петрович применил старый военно-полевой секрет — конский волос.

Волос брался исключительно из хвостов живых, здоровых жеребцов белой масти. У кобыл хвост часто загрязнен мочой, что портит структуру волоса, а белый цвет нужен, чтобы нить была хорошо видна на коже. Волос сначала долго мыли в горячей воде с мылом, расчесывали, а затем вываривали в растворе карболовой кислоты. Конский волос не впитывает жидкости, обладает идеальной гладкостью и упругостью, благодаря чему рана заживала с едва заметным, тонким как волосок рубцом.

Много позже, когда магиня княгиня Алина в очередной раз заглянет в дом Дуняши и увидит ровные ряды стеклянных банок, в которых в янтарном спирте и фиолетовом йоде покоятся стерильные нити, её удивление и любопытство заиграет новыми красками. Пока маги тратят силы на удержание краев ран заклинаниями, земский врач создал конвейер по производству искусственной соединяющей и сшивающей ткани.

Теперь было пора забрать готовые инструменты. Паровозное депо станции встретило Ивана Петровича уже привычным для него, но диким для этой эпохи индустриальным оркестром. Гудели гидравлические молоты, с утробным шипением стравливали пар маневровые «овечки», пахло гарью, мазутом и раскаленным железом. Для Зубова, привыкшего к стерильному покою операционной, этот хаос, как ни странно, казался родным — здесь работали машины. Здесь ковалось будущее.

Начальник мастерских, Генрих Карлович фон Шток, сидел в своем застекленном кабинете прямо посреди грохочущего цеха. Старый немец в замасленном суконном сюртуке и с безупречным пенсне на носу сосредоточенно изучал чертежи Ивана Петровича, бережно прижимая их к столу закопченными пальцами.

— О, герр Зубов! Заходите, заходите, — немец поднялся, коротко и сухо кивнув. В его глазах, обычно сонных от рутины, горел неподдельный инженерный азарт. — Я ждал вас. Садитесь. Мои люди три дня не вылезали из-за токарных станков. Ваша медицинская геометрия… о, это быль настоящий вызов для русского Ивана!

Немец повернулся к сейфу, отпер тяжелую железную дверцу и достал длинную шкатулку, обшитую изнутри бархатной тканью. На стол со стуком легли двадцать новеньких, сверкающих инструментов.

Иван Петрович шагнул вперед, и его сердце забилось быстрее. Глаза хирурга мгновенно узнали их.

Это были зажимы Кохера и Бильрота. Изготовленные из высокоуглеродистой английской стали Шеффилдского завода, предназначенной для прецизионных узлов парораспределителей, они выглядели безупречно. Никакой кустарщины. Рабочие депо вылизали металл до зеркального блеска. Ни одной зазубрины, ни одного острого угла на внешних гранях — всё, как требовал Зубов, чтобы не рвать ткани пациента.

Иван Петрович протянул руку и взял первый зажим. Пальцы молодого лекаря действовали по указке пятидесяти пяти летнего опытного профессора.

ЩЁЛК.

Первый зубец кремальеры зашел в паз с сочным, чистым металлическим звуком. Иван Петрович нажал сильнее.

ЩЁЛК. ЩЁЛК.

Зажим зафиксировался на мертвом замке. Зубов перевернул инструмент, оценивая соосность браншей. Тонкие стальные губки сошлись идеально, волосок к волоску. Не было ни малейшего люфта в центральном винте.

— Ну-ка, Генрих Карлович, дайте мне кусок плотной кожи или сукна, — попросил Иван Петрович, не отрывая взгляда от инструмента.

Немец протянул ему обрезок толстого приводного ремня. Зубов бесцеремонно подцепил край кожи зажимом и защелкнул кремальеру до упора. Сталь спружинила, бранши слегка выгнулись, но выдержали колоссальное давление, намертво въедаясь в ремень. Иван Петрович с силой дернул инструмент на себя. Зажим сидел как влитой. Кожа деформировалась, но металл не соскользнул ни на миллиметр.

Затем Зубов резко нажал на кольца рукояток вбок, разводя их. Замок легко, без заеданий открылся. Сталь мгновенно вернулась в исходную форму — никакой остаточной деформации. Рессорная закалка была идеальной.

— Превосходно, — выдохнул Иван Петрович, и на его лице впервые за визит появилась счастливая улыбка хирурга, принимающего новое отделение. — Просто превосходно, Генрих Карлович. Вашим мастерам цены нет. Настоящий Кохер позавидовал бы такой подгонке.

— Кто? — не понял немец?

— Да так, это я к слову, — ушел от ответа молодой человек.

Инженер гордо расправил плечи, поправив пенсне.

— Я лично стоял над душой у мастера Прохора. Он у нас лучший инструментальщик. Он долго ругался,Donnerwetter, когда вытачивал этот ваш… замок-кремальера. Но когда понял логику — сказал, что этот доктор Зубов соображает в механике получше многих инженеров из Петербурга.

Генрих Карлович взял со стола другой инструмент — изогнутый зажим Бильрота — и покрутил его перед глазами.

— Но скажите мне, герр Зубов, как инженер инженеру… Зачем нужна такая абсолютная гладкость? Мы потратили полдня только на полировку алмазной пастой и сукном. Мои парни думали, Вы хотите продать это местным цыганам как украшение.

Иван Петрович аккуратно уложил проверенный зажим обратно в шкатулку и посмотрел немцу прямо в глаза.

— Всё просто, Генрих Карлович. Грязь — это главный враг моей работы. В любой микроскопической царапине, в любом узоре или клейме мастера остаются невидимые глазу бактерии. Черти, которые вызывают гниение мяса. Если инструмент зеркально гладкий, я могу выварить его в крутом кипятке, и карболка смоет с него всё дочиста. Этот инструмент зажимает живую артерию в глубине человеческого тела. Из-за одной царапины на стали человек может сгнить заживо через три дня после операции. Теперь понимаете?

Немец медленно снял пенсне, его лицо вытянулось от изумления. Промышленная логика Зубова — сухая, прагматичная, завязанная на чистоту технологии — попала инженеру в самое его немецкое сердце.

— Майн готт… — тихо произнес фон Шток. — Невидимые бактерии… Это как ржавчина внутри парового котла, которую не видно, пока он не взорвется. Вы гений, доктор Зубов. Вы перенесли законы механики на живой организм!

— Я просто делаю свою работу, — Иван Петрович закрыл шкатулку и достал из кармана увесистый кошелек, где лежали сто рублей золотом от Дуняши. Выложил монеты на стол. — Здесь, как договаривались. За металл и работу парням на водку. Вторая половина поле второй партии.

Иван Петрович Зубов крепко пожал сухую, мозолистую руку инженера, подхватил шкатулку с первыми настоящими хирургическими зажимами этой Империи и вышел из кабинета. Теперь у него было оружие. И завтра, когда на пороге клиники появится первый тяжелый пациент, магия Коллегии целителей содрогнется от силы простого шеффилдского железа.