— Благодарствуем! Обязательно передам! — кивнул разбойник, и бандиты ушли сопровождая медленно двигающуюся телегу с Козырем.

Когда лекарь с Дуняшей вернулись в дом их встретили Алина Николаевна и ее тетя.

— Ну и страху я натерпелась, — сказала Елизавета Аркадьевна, — а рожи какие у них, настоящие бандиты!

— И я сильно испугалась, — призналась Дуняша, помогая хирургу оттирать инструменты от запекшейся крови. Руки молодой служанки всё ещё заметно дрожали, а зажимы постукивали о край медного таза. — Это Козырь, он тут наиглавнейший разбойник. Его даже полиция опасается! Господи, а если бы он умер? Они бы нас всех убили!

— Не убили, — жестко ответил попаданец, вешая окровавленный фартук на гвоздь. В его голосе не было и тени прежней докторской мягкости — сейчас говорил человек, прошедший через цинизм и жесткость конца двадцатого века. — Если бы я увидел, что ему конец, мы убили их первыми.

— Да нешто бы Вы смогли? — с ужасом спросила девушка, округлив и без того большие глаза. Ей, выросшей в тихой Тверской губернии, было дико слышать такие речи от интеллигентного столичного лекаря.

— Между их жизнями и нашими, я выбираю наши! — усмехнулся хирург, и в этой усмешке проглянул Борис Борисович, знавший цену человеческой шкуре в самые лихие времена. — На них крови море, мир стал бы только лучше без них.

— Тогда зачем Вы его спасли? — надменно спросила тётя Елецкой, Елизавета Аркадьевна.

Она стояла в дверях послеоперационной палаты, бледная, величественная, несмотря на свежий розовый шов во всю щеку. Её аристократическое воспитание бунтовало против того, что благородных дам держат под одной крышей с отребьем, а этот странный земский врач рассуждает о жизнях как заправский палач.

Иван Петрович медленно повернулся к ней. Напряжение, державшее его последние два часа у операционного стола, ушло, оставив лишь бездонную, сильную усталость в глазах.

— Потому, что я врач. А он мой пациент, — твердо произнес лекарь, и этот ответ разом отсек всю его минутную жестокость. — Стоит один раз позволить себе решить, кто должен жить, а кто нет, и на этом карьеру врача можно оставить. Сегодня я выберу смерть для бандита, завтра откажу в помощи вору, а послезавтра решу, что не стоит тратить время на безнадежного ребенка. Мое дело — шить и резать то, что повреждено. Судить его будет Бог. Или прокурор. Но точно не мой скальпель.

В амбулатории повисла тяжелая, звенящая тишина. Алина Николаевна, до этого молча стоявшая за спиной тёти, посмотрела на Зубова совсем другими глазами. В её столичной Академии много говорили о долге, о чести магистров и о служении Короне, но никто и никогда не формулировал суть спасения жизни так просто, страшно и кристально чисто.

— Всем нужно отдохнуть, пока не встало солнце. Потом Ваши Сиятельства смогут поехать домой. Отдыхайте в послеоперационной палате! — произнес хирург, — и ты Дуняша, и я пойду прилягу.

Когда тяжелые шаги Ивана Петровича затихли в коридоре, Алина Николаевна плотно прикрыла дверь палаты. Она повернула массивный ключ в замке, словно это могло отгородить их от пугающих событий нынешней ночи.

Елизавета Аркадьевна сидела на краю узкой госпитальной койки. Её пальцы, украшенные дорогими перстнями, всё ещё нервно подергивали край шерстяного одеяла. На правой щеке женщины белела аккуратная марлевая повязка.

— Алина, это безумие… — тихо, почти беззвучно выдохнула тётя, оглядываясь на бревенчатые стены. — Настоящее безумие. Мы сидели в запертой комнате в Тверской глухомани, за дверью караулили головорезы, а нас лечит… Кем бы он ни был, это не местный лекарь Зубов.

Алина подошла к окну, всматриваясь в предрассветные сумерки города N-ска. Её собственная ладонь до сих пор хранила ощущение странного, холодного покалывания — отголосок того, как она наполняла воду энергией по приказу доктора.

— Я знала прежнего Зубова, тётушка, — медленно произнесла Алина, повернувшись. — Три месяца назад отец вызывал его к захворавшему конюху. Тот Зубов был жалок. От него за версту несло дешёвой сивухой, руки тряслись, а из лечебных средств он знал только касторку и кровопускание. Он едва вязал лыко.

— А этот? — Елизавета Аркадьевна коснулась повязки на лице. — Этот держится как тайный советник. Взгляд — словно он насквозь меня видит, до самых костей. А как он говорил о жизнях? «Между их жизнями и нашими я выбираю наши»… Обычный земский лекарь скорее упал бы на колени перед Козырем или забился под стол от страха.

— Дело не только в характере, — Алина присела на табурет напротив тёти, её голос упал до заговорщицкого шепота. — Тётушка, вы не видели, что он делал там, внутри. Моя магия… Нас пять лет учили в Высшей Академии, что полостное ранение — это приговор. Живот называют «черной дырой» человеческого тела. Если туда попадает металл, ткани начинают гнить, и человек умирает в муках. Архимаги Жизни опускают руки! А он… он залез туда пальцами. Без капли магии.

— Господи помилуй… — Елизавета Аркадьевна перекрестилась.

— Он знал каждое сплетение, каждый сосуд, — глаза Алины лихорадочно блестели. — Он называл это «митозом», «линиями Лангера», «перитонитом». Я никогда не слышала таких слов ни в одном магическом трактате. Он шил разорванную кишку так, словно занимался этим тридцать лет подряд. У него совершенно другие, пугающие знания. Структурированные, холодные, гениальные. Как будто за его спиной стоит целая академия, о которой в нашей Империи никто никогда не слышал.

Тётя нахмурилась, превозмогая кокаиновое онемение, которое постепенно сменялось легкой тянущей болью.

— Ты думаешь, он чернокнижник? Заключил сделку с силами Тьмы, чтобы получить это мастерство? Или в него вселился бес?

— Бесы разрушают и сеют безумие, — покачала головой Алина. — А он созидает. Он вычищал каждую каплю грязи из раны этого разбойника с такой дотошностью, будто от этого зависела его собственная жизнь. И его слова о долге врача… Чернокнижники так не мыслят. Они эгоистичны. А Зубов… он смотрит на магию как на… как на отсталую глупость. Понимаете? Он не боится нашей силы. Он презирает её неэффективность.

Елизавета Аркадьевна замолчала, обдумывая слова племянницы. Свежий шов на её лице практически не болел, и это было лучшим доказательством правоты странного доктора. Каким бы пугающим ни был Иван Петрович, он вернул ей человеческий облик там, где пасовали лучшие столичные целители за тысячи рублей.

— Что ты собираешься делать, Аля? — тихо спросила тётя. — Если губернатор или церковники узнают, какими методами он пользуется… Его же запрут в монастырской тюрьме или обвинят в ереси.

Алина Николаевна поднялась, её подбородок упрямо приподнялся, а в зеленых глазах мелькнула фамильная гордость рода Елецких.

— Я не дам его в обиду. Я останусь здесь, в Павловске, под предлогом заботы о вашем здоровье. И я заставлю его научить меня. Его «чистые руки» и точный расчет в сочетании с моей магией… Тётушка, мы стоим на пороге чего-то невероятного. Этот человек перевернет всю медицину Империи, и я хочу быть рядом, когда это случится.

— Смотри сама девочка моя, и помни! Ты княжна Елецкая! А он пусть и гениальный, но все равно плебей! — строго сказала тетушка.

— Ты это о чем? — покраснела молодая женщина.

— Сама знаешь о чем! Мало тебе столичного князя? Не обожгись снова! И запомни одну истину. Можно стать гениальным врачом, прекрасным хирургом, и все равно остаться простолюдином! А аристократом можно только родиться! У вас не может быть ничего общего! Помни о своем долге и чести!

— Хорошо, тетушка, — ответила княжна, но про себя подумала, — «Это мы еще посмотрим»!

Операция закончилась, но настоящая игра в городе Павловске только начиналась.

Поспав два часа Зубов спустился вниз. Там уже вовсю хлопотала Дуняша.

— Ваша зеленная красавица уже со своей тетушкой отбыли свое поместье, — насупившись сообщила она ему.

— Ты все равно гораздо ее красивее! — рассмеялся молодой человек.