— Да… да, я попробую, — Алина сосредоточилась. Её ладони окутались мягким зеленоватым свечением. Вода в кувшине едва заметно закипела, очищаясь от бактерий под воздействием направленной воли магички.

Зубов принял кувшин и начал обильно промывать живот Козыря теплым антисептическим раствором, вымывая излившуюся кровь и грязь. Он делал это тщательно, понимая, что малейшая оставшаяся бактерия вызовет смертельный перитонит. На девятнадцатый век надежды не было — антибиотиков еще не существовало.

Убедившись, что все чисто, Зубов установил в нижний угол раны импровизированный дренаж из вываренной резиновой трубки — чтобы уходила лишняя жидкость.

— Зашиваем, — выдохнул он, беря большую иглу.

Послойный шов брюшной стенки занял еще пятнадцать минут. Когда последний узел на коже был завязан, Зубов устало опустил руки. Его фартук был залит кровью, лоб блестел от пота, но глаза горели торжеством хирурга, который только что вырвал человека из лап смерти.

Козырь дышал тяжело, ровно. Пульс на сонной артерии стал более наполненным.

Алина Николаевна обессиленно оперлась о край стола. Она смотрела на Зубова с благоговейным ужасом. В Академии магии их учили, что полостные ранения живота неизлечимы — человека просто оставляли умирать, облегчая боли заклинаниями. А этот земский лекарь, копаясь в чужой крови и грязи, пересобрал человека заново.

— Вы… вы ведь не просто лекарь, Иван Петрович, — тихо сказала Алина, всматриваясь в его жесткое, умудренное лицо. — Ни один врач в мире не умеет так шить внутренности. Кто вы?

Зубов стал мыть руки в тазу с мыльной водой.

— Я тот, кто выполняет свою работу, княжна. Идите к тёте и сидите там очень тихо. Не нужно, чтобы они вас видели. Мало ли что им придет в их бандитские головы увидев такую красавицу как Вы. А мне пора обрадовать наших гостей в коридоре, пока они не разнесли мою амбулаторию, — произнес лекарь.

— Красавицу? — довольно улыбнулась княжна, — не ожидала услышать от Вас комплемент, — и она ушла в комнату к тетушке.

— А за меня Вам, стало быть, не страшно? — обиделась Дуняша.

— Тебя одну я смогу защитить, а вот троих уже вряд ли! И кроме того, ты для них спасительница, вместе со мной! Даже такое зверье, как они, тебя не посмеют тронуть! Ну а если, что у тебя револьвер есть! Их трое, а пуль в нем шесть! — рассмеялся хирург.

В чистой, пахнущей карболкой и йодоформом операционной горела мощная керосиновая лампа с рефлектором, которую зажгла медсестра. На операционном столе лежал бледнолицый, тяжело дышащий Козырь. Вокруг стола снова царил идеальный медицинский порядок, резко нарушенный присутствием бандитов. У дверей, тяжело дыша и пряча револьвер в карман пальто, стоял старший из них. У окна караулил второй бандит, нервно отодвигая занавеску и всматриваясь в ночную улицу. Дуняша убирала окровавленные инструменты в таз.

Зубов тяжело опустил руки в новый таз с сулемой, обеззараживая руки после крови Козыря. Мало ли какой заразой он еще болеет. Его голос дрожал от пережитого напряжения, после первой полостной операции в этом мире:

— Все. Пулю я достал, артерию перевязал, кишечник зашил. Жив ваш Козырь. Теперь забирайте его и уходите! Вы понимаете, что натворили? Ввалиться с оружием в приличную амбулаторию! Если бы на шум прибежали соседи или нагрянул обход околоточного — нас бы всех сейчас везли в арестантское отделение!

Старший сурово ухмыльнулся, но не двинулся с места:

— Не шуми, лекарь, не ори на всю улицу. Не до приличий нам было — Козырь кровью истекал, до малины мы бы его живым не довезли. Хорошо, что твой адрес знали. А насчет полиции не боись: малец на улице караулит, ежели б кто пошел — нам бы знак подали. Сами не дураки под пули лезть.

Хирург вытирая руки полотенцем, указал на спящего Козыря:

— Вы не понимаете. Он под глубоким хлороформным наркозом! Его нельзя сейчас двигать. Перевезете — швы лопнут от тряски в пролетке, и он просто захлебнется собственной кровью по дороге! Ему нужен покой хотя бы на два часа, пока пары хлороформа не выветрятся, и он не придет в сознание.

Бандит у окна нервно обернулся:

— Старшой, бросать его тут надо и уходить! Не ровён час, рассветет, сюда мужичье болезное попрется. Или ищейки из сыскного по следу придут. А то еще хуже, цыгане узнают, где мы! Если они всем табором припрутся не сдюжить нам против них! Нельзя нам тут два часа рассиживать!

Старшой решительно оборвал своего подручного:

— Молчать! Я тебя сам брошу! Козырь кореш мой кровный! Никто не припрется, откуда цыгане узнают? Доктор прав, Козыря я в гробу видеть не хочу, и не позволю! Переждем здесь, — Поворачивается к доктору, он швырнул на хирургический столик толстую пачку денег, — Вот тебе, хозяин, за постой, за страх и за заплатку на Козыре. Тут столько, что ты три таких амбулатории заново откроешь, ежели что. Деньги чистые, крови на них нет!

Иван Петрович брезгливо посмотрел на деньги, но понял, что спорить было бесполезно. и более того, опасно:

— Мне не нужны ваши миллионы, мне нужны чистые руки перед законом! Запирайте двери на засов. Дуняша, оставайся у стола. Следи за его дыханием. Если челюсть западет и начнет хрипеть — выдвигай вперед, как я учил. Будет рвота — сразу поворачивай голову набок, иначе задохнется.

Старшой кивнул Дуняше, и сказал:

— Мы знали твоего батюшку покойного, хороший был человек и лекарь. Нас не бойся, мы тебя не тронем, — затем посмотрел на врача уже с долей уважения:

— А ты хоть и молодой, но барин с характером, лекарь. Другой бы в обморок упал, а ты и пулю вынул, и нас строишь. Не боись, посидим тихо, как мыши в норе. Как только атаман глаза приоткроет и сможет на ногах держаться — мы его под руки и ходу. А ты приготовь какую-нибудь мазь да бинтов в дорогу.

Хирург устало сев на табурет в углу ответил:

— Бинты я дам. И корпию дам. Но помните: если пойдет жар или рана загноится — вызовите меня запиской. А сейчас — гасите лишний свет, не привлекайте внимания к окнам.

Едва забрезжил рассвет сквозь зашторенные окна амбулатории как Козырь начал хрипло стонать и метаться — хлороформ отпустил его, возвращая к суровой реальности свежей раны. Бандиты поняли, что пора уходить, пока город не проснулся. Алина и ее тетушка сидели в послеоперационной палате всю ночь, чтобы их не увидели бандиты.

Козырь открыл мутные, налитые кровью глаза. Его сильно тошнило — классическое последствие тяжелого наркоза. Дуняша ловко подставила таз, а потом вытерла ему губы платком, смоченным в уксусной воде.

Хирург осмотрев рану сказал:

— Швы выдержали. Но ходить сам он не сможет, ноги ватные, голова наверняка кружится. Если упадет — пиши пропало.

Козырь спросила слабым, сорванным голосом:

— Горло… как огнем печет… Где мы?

Старшой наклонился к нему и ответил:

— У лекаря в амбулатории, атаман. Все позади, пулю достали. Сейчас на малину поедем, отлежишься.

— Лекаря отблагодарил? — приспел атаман.

— Конечно, нешто я не понимаю! Через него нам еще много пользы может быть! — кивнул старшой.

— Нужна телега, — сказал лекарь, — на пролетке его не перевезти.

— Сделаем, — кивнул старшой, и послал на улицу одного из бандитов. Тот вернулся через полчаса, кивнув, что все в порядке. Козыря перенесли на носилки, накрыли сюртуком и бандиты вынесли атамана на улицу и аккуратно погрузили его на телегу, в которой было сено, чтобы смягчить тряску на булыжниках мостовой.

— Благодарствую доктор, — сказал Старшой, — дальше наш лекарь за ним присмотрит! Коновал! Он в штаны наложил, когда понял, что там пуля! Первый раз такое вижу, чтобы пулю из брюха вытащили, и человек после этого живой остался! Думаю, Козырь еще зайдет сам, благодарность и почтение Вам, Ваше благородие, выразить. Чай второй раз сегодня родился!

Дуняша передала ему корзинку и с перевязочным материалом и флакончик со спиртом для обработки раны

— А это Козырю сувенир, — и Иван Петрович протянул старшому излеченную револьверную пулю, — говорят если на шее ее носить, вторая пуля мимо пролетит.