— Почему сулема? Может быть лучше марганцовка? — засомневался Федор.

— Правильный вопрос! — одобрил Зубов, — вижу, что ты не дурак. Почему именно сулема? Сулема (двухлористая ртуть) является самым мощным и надежным бактерицидным средством для борьбы с тяжелым гнойным процессом (эмпиемой). А марганцовка (перманганат калия) куда слабее и быстро инактивируется при контакте с гноем и белком.

Марганцовку нужно разводить «на глаз» до розового цвета прямо перед процедурой, она легко портится на свету. Ты — недоучка, и может ошибиться с концентрацией, например, сделать слишком темную и сжечь плевру. Сулему же в аптеках выдается в строго дозированных разводных таблетках, которые обычно окрашивают в грязный цвет, чтобы не перепутать с сахаром. И эти таблетки разводятся на точный объем воды. Тут не ошибешься. Да я иду на риск, применяя её для промывания огромной полости плевры, так как у Седого запущенный гнойный процесс. Если ты, Федор, плохо промоешь полость или раствор задержится внутри, у Седого начнется ртутное отравление, появится металлический привкус во рту и откажут почки. Поэтому я тебя жестко предупреждаю —«Сколько влил — столько должно вылиться обратно»!

— Все понял, — вспотел от умственного напряжения местный лекарь.

— Это еще не все! Слушай дальше! — продолжал Иван Петрович, — Заставляй его дуть в бутылку. Сам сиди над ним и считай. Десять долгих выдохов через соломинку каждые два часа. Будет орать, что больно — не слушай. Не будет дуть — легкое срастется комком, останется калекой. К вечеру его начнет лихорадить — это нормальная реакция. Давай ему порошки с хинином или салициловую кислоту. Если температура подскочит выше тридцати девяти с половиной — обкладывай мокрыми простынями и оботри уксусом.

Зубов встал и взял саквояж. На пороге он обернулся, сурово глядя на фельдшера из-под бровей произнес:

— И главное, Федор. Никакой махорки. Увижу в комнате дым — лично тебе пальцы дверью прищемлю. Парни Седого сегодня привезут говядину и норвежский рыбий жир. Следи, чтобы он все съедал дочиста. Корми его как на убой. Вопросы есть?

Федор сглотнул слюну, глядя на доктора преданными, но испуганными глазами, и прижал к груди блокнот:

— Никак нет, Иван Петрович. Сулема, бутылка, рыбий жир. Все исполню. Храни вас Бог в дороге.

— Седой! Можно твой экипаж отвезет нас в Павловск? — обратился он к главе криминального мира Твери.

— Конечно! Крюк! — крикнул тот. В комнату зашел звероподобный мужик, — отвезешь Ивана Петровича в Павловск. И смотри у меня, чтобы довез в целости и сохранности!

— Не изволь беспокоится, атаман, все сделаю в лучшем виде! Идемте, барин!

— Спасибо тебе Седой, выздоравливай! До встречи! — Зубов коротко кивнул, вышел на крыльцо и сел в бричку. Крюк взмахнул кнутом, и колеса застучали по неровной мостовой, увозя доктора в гостиницу за Дуняшей, а потом домой, в Павловск.

От Твери до Павловска было около пятидесяти километров. среднем дорога на конном экипаже на такое расстояние километров занимала от четырех до шести часов. Точное время зависело от типа повозки, качества дороги и времени года. Главными факторами скорости являлись следующие. Обычная карета или повозка двигалась со скоростью восемь — десять километров в час. С учетом остановок для отдыха лошадей пятьдесят километров проезжали за пять — шесть часов.

Почтовые кареты, или перекладные, ехали быстрее — десять — двенадцать киллометров в час. На станциях уставших лошадей сразу меняли на свежих. С такой скоростью такое расстояние можно было преодолеть за четыре — четыре с половиной часа.

А одиночный всадник или легкая курьерская тройка без тяжелого груза могли развить скорость до пятнадцати километров в час. В этом случае дорога занимала около трех с половиной часов.

Но были вещи, которые могли сильно задержать экипаж в пути. Так, например, качество дорог, в период осенней или весенней распутицы колеса карет тонули в грязи. Скорость падала до трех — пяти километров в час, а поездка растягивалась на десять — двенадцать часов. А также рельеф и погода. Например, сильный встречный ветер, метель или холмистая местность Тверской губернии прибавляли к общему времени дороги еще один — два часа.

К вечеру они прибыли в Павловск и даже не догадывались о том, какие страшные события их ждут впереди.

Июльский зной стоял над Павловском третью неделю. Небо выцвело до белизны, а воздух над сонной речушкой Павловкой сделался густым и липким, как остывающий сироп. Рыночная площадь дышала запахом перегретого навоза, гниющих овощей и речной тины. В такую сушь прохлада жила только на дне колодцев.

Тяжелая баржа «Святой Николай» причалила у нижней пристани на рассвете, лениво ткнувшись носом в почерневшие сваи. Шкипер Савельев смачно сплюнул в воду и зычно скомандовал разгрузку. Из трюма, согнувшись под тяжестью рогожных кулей с солью, потянулись сезонные рабочие.

Среди них был Митька — беглый бурлак из низовьев Волги. Под Сызранью, где холера уже косила деревни, Митька почувствовал, что в животе завелась какая-то скверная, крутящая пустота. Но парень он был крепкий, двужильный. «Прихворнул с речной сырости, — подумал он тогда, — с кем не бывает?» Смертельного поноса у него не было — так, легкое расстройство, обычная нутряная слабость, которой никто из артели не придал бы значения. Митька исправно тянул лямку, ел хозяйскую кашу и не знал, что в его кишках миллиардами плодится невидимая глазу, изогнутая запятой смерть — холерный вибрион Коха.

Сойдя на павловский берег, Митька первым делом направился к базарной площади: махорки купить да нутро промочить. К полудню солнце припекло немилосердно, и бурлака скрутило. В животе глухо заурчало, к горлу подкатила дурнота. Кожа его покрылась испариной, а руки затряслись от слабости.

Качаясь, Митька доковылял до главного городского колодца — огромного дубового сруба со становым чугунным насосом, стоявшего в самом центре базара. Вокруг толпились бабы с ведрами, а извозчики поили лошадей из длинных корыт.

Митька ухватился за тяжелый, засаленный сотнями рук железный рычаг насоса. Нажал раз, другой. Вода с шумом хлынула в подставленную ладонь. Бурлак пил жадно, взахлеб, расплескивая холодные капли по лицу. Чувствуя, что низ живота сводит всё сильнее, он судорожно, наскоро обтер грязные, испачканные собственными нечистотами пальцы о мокрое дерево сруба, сплюнул под ноги и, шатаясь, побрел в сторону кабаков.

Он ушел, а невидимый яд остался.

Через щели в рассохшихся бревнах сруба вода, которой обмывался Митька, вместе с миллиардами живых вибрионов начала сочиться обратно в колодезную шахту. Жара превратила скудную грунтовую воду Павловска в идеальный термостат. Бактерии нашли здесь тепло, покой и сырость. Они размножались с чудовищной скоростью, превращая чистую подземную жилу в смертоносный бульон.

Спустя час к колодцу подошла Марья — кухарка местного предводителя дворянства. Она весело переговаривалась с соседками, пока качала воду в свои пузатые медные ведра. Вечером из этой воды она сварит холодный огуречный квас для господского стола. После неё воду брали водовозы, развозившие «чистую базарную» по домам купцов и чиновников.

В ту же ночь, не дотерпев до кабака, Митька спустился к реке чуть выше по течению. Скрывшись в прибрежных ивах, прямо над местом, где из реки уходили вглубь деревянные трубы городского водозабора, он облегчил урчащий желудок. Мутная зеленоватая струя скользнула в сонную воду Павловки, подхваченная ленивым течением. Река безмолвно приняла нечистоты и потащила их прямо в зев насосной станции, которая снабжала водой беднейшие окраины и рабочие слободки.

Катастрофа замкнулась с двух сторон. Сверху, через реку, холера шла в лачуги бедняков. Снизу, через грунтовые воды базарного колодца, она просачивалась в богатые каменные дома.