— Не беспокойтесь, господин дохтур! — пробасил мужик, — нешто я не понимаю! Все сделаю в лучшем виде!

Он поднял лампу и направил ее на ногу больного.

Магистры замерли в немом шоке, глядя на то, с какой пугающей, гипнотической уверенностью этот «земский лекарь» разворачивал на шёлковом покрывале свои страшные, тускло поблескивающие ножи. Время пошло на минуты.

В губернаторских покоях пахло смертью, но Борис Борисович, прочно обжившийся в теле земского лекаря Зубова, этот запах проигнорировал.

— Вы, любезный, — Зубов ткнул пальцем в грудь старшего магистра с бакенбардами, — держите таз. Вы двое — лейте раствор марганцовки, когда скажу. И не дай Бог у кого-то из вас дрогнет рука. Вышвырну вон.

Столичные чародеи, привыкшие к поклонам и многотысячным гонорарам, опешили. Но властный, ледяной тон «земского мясника» и глухой стон умирающего штабс-капитана заставили их подчиниться. Оскорблённое достоинство уступило место животному страху за собственную репутацию.

— Хлороформ, Дуняша, как я тебя учил, — скомандовал Зубов.

Медсестра хладнокровно прижала к лицу раненого марлевую маску, капая на неё летучую, приторно пахнущую жидкость. Молодой офицер судорожно дернулся, глубоко вздохнул и обмяк. Его дыхание выровнялось, став тяжёлым и редким.

— Обрабатываем операционное поле! Но быстро, тут и так заразы внутри полно! — произнес хирург и стал марлевым тампоном, зажатым корнцангом, мыть спиртовым раствор йода по методу Филончикова-Гроссиха. Кожу пациента в зоне будущего разреза, над нагнаивающейся бедренной костью, он тщательно смазал классическим пяти процентнымспиртовым раствором йода (Solutio Iodi spirituosa) дважды. Первый раз — за несколько минут до операции, второй раз — прямо перед рассечением квадрицепса. Спирт и йод мгновенно уничтожили поверхностную «заразу» и слегка подсушили, продубили, кожу. Это временно склеило мелкие капилляры, уменьшая капиллярное кровотечение при первом надрезе.

В двадцать первом веке этот раствор не использовался из-за тех опасностей, о которых знал профессор. Спиртовой йод категорически нельзя было лить внутрь открытой раны или в костную полость после работы ложкой Фолькмана. Спирт вызывал тяжелейший химический ожог и некроз обнаженных мышц и кости. Ткани погибнут, и гноя станет только больше. А если лекарь наложит поверх обработанной йодом кожи повязку до того, как спирт полностью испарится, пациент получит глубокий химический ожог, который будет гноиться сильнее самой операционной раны. Поэтому, он смыл остатки йода семидесяти процентным спиртом.

— Ну, с Богом! — произнес хирург, -— Скальпель!

Зубов сделал глубокий, длинный разрез по наружной поверхности бедра, обходя проекцию бедренной артерии. Кожа и подкожная клетчатка разошлись. Из раны тут же хлынул багрово-серый гной вперемешку с тёмной, застоявшейся кровью. Один из магов бледнел на глазах, но поймал на себе бешеный взгляд Зубова и крепче сжал края эмалированного таза.

— Крючки! Разводите мышцы, Алина! Глубже, к кости.

Когда обнажилась бедренная кость, даже магистры ахнули. Надкостница была полностью разрушена, а сама кость в месте ранения выглядела чёрной, изъеденной гнилью, словно старое, трухлявое дерево. В самом центре этого кошмара тускло поблескивал деформированный кусок свинца, обросший окислами.

— Вот и наш виновник. Застрял прямо в костномозговом канале, — Зубов ловко подцепил пулю костными щипцами и со стуком бросил её в лоток. — А теперь самое сложное. Сепсис на пороге. Кость мертва, её нужно вычистить до капли. Долото и молоток!

По комнате разнесся глухой, страшный стук. Хирург из будущего методично, кусочек за кусочком, скалывал омертвевшую костную ткань.

— Иван Петрович, стойте! — вдруг выдохнула Алина. Её глаза расширились, а зрачки затянуло глубоким изумрудным свечением.

Совместив анатомическую карту, которую Зубов рисовал ей в карете, со своим врожденным магическим даром, княжна совершила то, чего не умел ни один целитель Империи. Она не просто вливала абстрактную «энергию жизни», она направила своё зрение внутрь тканей, словно через рентгеновский аппарат. О котором она, конечно, ничего не слышала.

— Чуть левее вашего долота… там, под слоем гноя, истончилась стенка глубокой артерии бедра, — быстро заговорила она, её голос звенел от напряжения. — Сосуд едва держится. Если вы ударите еще раз, он лопнет прямо внутри костного канала. Я… я вижу пульсацию. И я вижу микробы, о которых вы говорили. Они облепили кость чуть выше.

Зубов на секунду замер, оценивая масштаб возникшей проблемы. Молодая женщина выдала идеальную топографическую картину скрытых полостей.

— Умница. Корректирую доступ. Магистры, лить марганцовку прямо в рану! Живо!

Да, марганцовка в конце девятнадцатого века не просто была, она находилась на пике своей популярности в медицине. В то время её называли на латыниKalii permanganas(перманганат калия). В англоязычных странах конца девятнадцатого века она была широко известна как «жидкость Конди» (Condy’s fluid) или «кристаллы Конди» — в честь химика Генри Конди, который в середине девятнадцатого века годах запатентовал её как дезинфицирующее средство.

В отличие от едкой карболки, слабый водный раствор марганцовки (бледно-розовый) не сжигал живые ткани. Хирург мог смело промывать им глубокую костную полость бедра после работы острой ложкой Фолькмана. Марганцовка — сильнейший окислитель. При контакте с гноем, кровью и бактериями она мгновенно выделяет активный кислород, раствор при этом шипит и становится коричневым. Кислород буквально взрывает оболочки бактерий, очищая рану. Крепким, темно-бордовым, раствором лекари мыли руки перед операциями и дезинфицировали хирургическое поле, если под рукой не было йода.

А вот применение карболки внутри раны было категорически запрещено. Если бы лекарь вскрыв квадрицепс, дошел до бедренной кости, вычистил гной острой ложкой и решил бы залить полость кости карболкой — он просто бы убил пациента. Даже дух процентный раствор фенола внутри глубокой раны намертво выжигает живые мышечные волокна и надкостницу. Ткани превратятся в безжизненный струп. Карболка мгновенно всасывается в кровь через открытые сосуды кости и мышц. У пациента откажут почки, моча станет черной (классический признак отравления фенолом), наступит паралич дыхательного центра, и он умрет в судорогах прямо на столе. Все это попаданец хорошо знал.

Используя подсказки Алины, как высокоточный навигатор, Зубов ювелирно обошел опасный сосуд. Острой стальной ложкой Фолькмана он выскоблил пораженный костный мозг, а Алина, вместо хаотичного исцеления всего подряд, по его команде применила точечный, выжигающий микро-импульс магии Жизни строго на границе здоровой ткани, мгновенно стерилизуя рану и запечатывая мелкие капилляры. Это был идеальный симбиоз науки двадцать первого века и медицинской магии этого мира.

Когда Зубов установил резиновые дренажи и наложил послойные швы, за окнами дворца уже занимался бледный весенний рассвет. В углу затаив дыхание на все смотрела мама больного.

Утро встретило обитателей резиденции звенящей тишиной. Губернатор Твери и его заместитель, вице-губернатор, бледные, с покрасневшими от бессонной ночи глазами, нервно расхаживали по коридору.

Дверь спальни тихо отворилась. Первыми оттуда вышли трое московских магистров. Их роскошные шелковые мантии были испачканы марганцовкой и брызгами гноя, а спесивый вид сменился полной и жалкой растерянностью. Они понуро опустили головы, не смея взглянуть на начальство губернии.

Следом вышел Зубов, уставший, с серым от переутомления лицом, застегивая на ходу манжеты чистой рубахи. За его спиной стояли Алина и Дуняша, бережно державшие закрытый саквояж и коробки с инструментами.

— Доктор… Иван Петрович… — вице-губернатор сделал шаг вперед, его губы дрожали. — Ну как? Мой сын?..

— Жив, ногу спасли, — сухо и коротко ответил Зубов. — Температура спала. Пуля извлечена, костный очаг зачищен и дренирован. Из наркоза выходит. Через пару минут можете войти, но не шуметь.