Но до этого нужно было сжечь больницу. Да! Все новое рождается в огне, разрушающем старое! Хорошо сказал! — подумал он про себя.

Поскольку на дворе конец девятнадцатого века, а в этом мире есть магия, Иван Петрович рассматривал несколько вариантов поджога, среди которых были — «магическое истощение и перегрузку осветительных/отопительных артефактов» или банальное, но неопровержимое «самовозгорание из-за халатности старых систем».

У него было три юридически и логически чистых варианта поджога, которые не должны были вызвать подозрений у полиции и земского начальства.

Вариант Первый. «Магический форс-мажор», как бы идеальный для этого мира. Поскольку в Павловске, как и везде есть магия, в больнице (даже нищей), он предполагал, что на чердаке или в подвале должен стоять какой-нибудь старый, списанный артефакт. Например, магический накопитель для сушки белья или обогрева палат, который земство выделило больнице лет десять назад по дешевке. Да и забыло о нем. Как и сотрудники самой больницы. Идея была такая. Он, Иван Петрович находит этот полурабочий накопитель «эфира». После чего незаметно замыкает контур артефакта, засыпав его обычной угольной пылью из кочегарки и капнув туда немного больничного эфира для наркоза. Артефакт начинает бешено поглощать Эфир, перегревается и буквально взрывается объемным пламенем. Для всех это выглядит как «техногенно-магическая катастрофа» из-за износа дешевого оборудования.

Главной проблемой найти такой артефакт. Дуняша божилась, что ничего такого там на чердаке нет. Хирург, с риском для жизни пациентов, на которых могло обрушиться чердачное перекрытие, по которому он ходил, сам обыскал чердак, это прибежище летучих мышей, пыли и паутины. И ничего там не нашел. «Сперли и украли еще до меня» — вздохнул он. Этот вариант пришлось отбросить.

Вариант Второй. Судебный казус со сторожем Лукичем, самый реалистичный и ироничный. Иван Петрович хотел использовать против больницы её же главные пороки — алкоголизм персонала и старые керосиновые лампы. Он вспомнил, как сторож Лукич в ужасе убежал из морга, выронив керосиновую лампу. Иван Петрович «помогает» этой случайности. После операции он демонстративно отправляет всех пациентов по домам, мол, в больнице находиться опасно, крыша течет, а сам подвал морга незаметно проливает остатками спирта и керосина прямо под разбитой лампой, которая там валяется до сих пор.

Ночью, пьяный Лукич как-бы снова спускается в мертвецкую, огонь от тлеющего фитиля лампы, которую Лукич в панике бросает на пропитанный формалином и спиртом деревянный пол, быстро разгорается. Вспыхивает морг, пламя перебрасывается на деревянный корпус больницы, и за час от больницы остаются только головешки. Виноват пьяный сторож, который сбежал со службы, оставив горящую лампу в подвале. Лукич сам будет орать на каждом углу, что в морге «ожил упырь и швырялся огнем», из-за чего его просто упекут в дурдом, а пожар спишут на бред сумасшедшего алкоголика. Против такой подставы выступила Дуняша, ей было жалко одинокого старика, которого она знала с детства. По доброте душевной, пришлось отставить и этот перфоманс.

Поэтому оставался посланий, третий вариант, под кодовым названием »Прорыв дымохода в больнице на кухне». Это было чисто техническое утилитарное решение. Земские больницы отапливались печами, причем дымоходы в них не чистились годами, из-за чего в трубах скапливались горы горючей сажи. Иван Петрович взял на аптечном складе серу, селитру и древесный уголь. Это были компоненты дымного пороха, которые легко было найти в любой аптеке девятнадцатого века для изготовления мазей. Он изготовил мину и должен был заложить ее глубоко в дымоход печи на кухне. Когда огонь дойдет до заложенной смеси, произойдет резкий хлопок внутри стены. Старая кирпичная кладка дымохода, и так державшаяся на честном слове, трескается. Раскаленные газы и горящая сажа вырываются внутрь сухих деревянных перекрытий чердака. Больница вспыхивает сверху.

Они с Дуняшей еще раз обсудили предстоящее дело. Ветхое здание земской больницы ремонту не подлежало. Иван Петрович понял это еще в первый день, когда изучал сгнившие балки в подвале и трещины в несущих стенах, покрытые плесенью и грибком стены, и все остальное богатство этого старого гадюшника. Если у пациента гангрена — конечность ампутируют. Если система прогнила — её выжигают дотла. Чиновники из Управы никогда не выделят бюджет на новую больницу, пока эта развалина стоит на балансе. Значит, её не должно быть. Поэтому судьба больничного курятника была предопределена.

Часы в ординаторской показывали полночь. В больнице оставался только доктор. Все больных после ужина отпустили по домам. За последние два дня он тайно собрал на больничном складе всё необходимое. Благо, в конце девятнадцатого века фармакопея была неотделима от химии. Очищенная сера использовалась для приготовления мазей от чесотки, селитра — для охлаждающих компрессов, а обычный березовый древесный уголь, фельдшер Митрич использовал для фильтрации самогона.

Пропорция классического дымного пороха отпечаталась в памяти Ивана Петровича еще со времен советского детства, когда он строил модели ракет с самодельными пороховыми двигателями. Семьдесят пять процентов селитры, пятнадцать — угля, десять — серы. Перетереть в пыль, слегка смочить спиртом, чтобы смесь не пылила, а горела плотной массой, и тщательно утрамбовать.

— Прости, Иван Петрович, но твоё рабочее место на котором было умучено несчетное количество болезных я санирую, путем сжигания, — негромко произнес хирург, глядя на готовую мину.

Он поднялся на чердак, и подошел к стенке старой кухонной печи, которая еще была горячей после приготовленного ужина. Открыл чугунную заслонку вьюшки, заглянул внутрь дымохода. Сажа. Черная, жирная, вековая сажа, которую здесь не чистили со дня основания больницы. Настоящая пороховая бочка, ждущая искры.

Иван Петрович глубоко засунул руку в проем дымохода и заложил плотный холщовый мешок со смесью прямо в колено трубы — туда, где кирпичная кладка уже дала глубокую трещину и граничила с сухими деревянными перекрытиями потолка. К мешку он подвел самодельный фитиль: скрученную марлевую турунду, пропитанную камфорным спиртом и жидким парафином. Скорость горения такого шнура — примерно сантиметр в минуту. У него будет около двадцати минут. Более чем достаточно.

Потом чиркнул шведской спичкой. Кончик марли схватился ровным, синеватым пламенем. Иван Петрович закрыл заслонку, оставив лишь крошечную щель для притока кислорода.

Через десять минут хирург уже стоял на крыльце больницы. У ворот его ждала телега, в которой сидели кучер и Дуняша. Девушка испуганно поглядывала на темные окна больницы. Момент аутодафе неумолимо приближался.

— Иван Петрович, батюшка, а вещи-то ваши? Скальпели? Книги? — шепнула тихо она ему.

— Всё самое ценное, Дуняша, уже в твоем доме, — спокойно ответил Иван Петрович, поправляя воротник сюртука, — Остальной хлам эпохи средневековой медицины должно тут сгореть Если я это начну сейчас выносить, это сразу вызовет подозрение у кучера. Я сейчас запру ворота.

Точно по его расчетам, на девятнадцатой минуте из кухонной трубы повалил густой, неестественно белый дым. Затем из глубины здания раздался глухой, утробныйХЛОПОК. Это была не детонация, а резкое, объемное воспламенение газов.

Пороховой заряд мгновенно разорвал старую кладку внутри стены, и раскаленные до тысячи градусов газы вместе с горящей вековой сажей хлынули прямиком на чердак, в сухие, как порох, сосновые стропила.

Уже через пять минут над крышей земской больницы взвилось первое грязно-красное пламя. Горящее сухое дерево гудело, как орга́н.

Иван Петрович стоял у ворот, заложив руки за спину — это была его старая профессорская привычка во время обхода. Огонь отражался в его молодых глазах. Вспыхнувший чердак гарантировал, что пожарные насосы уезда, даже если приедут через полчаса, ни за что не спасут здание. Крыша рухнет внутрь, хороня под собой гнилые полы и чиновничью жадность.