— Пожар! Больница горит! — донесся с соседней улицы истошный крик случайного прохожего. Где-то вдалеке забил колокол на каланче.

— Барин, — взволновано сказал кучер показывая кнутом на горящий гадюшник, — никак пожар!

— Вижу! — спокойно ответил лекарь, — я давно писал просьбы в земскую управу, чтобы выделили деньги на прочистку дымоходов, они ни дали ни копейки, и вот результат!

— Да! С дымоходами шутит никак нельзя, Ваша права Ваше Благородие! А что теперь будет? — спросил кучер.

— Новую построят, поехали, тут мы ничем помочь не можем!

Иван Петрович развернулся и сел в пролетку к Дуняше. Они поехали в сторону окраины городка, где их ждал крепкий пятистенный дом покойного лекаря отца девушки. С завтрашнего дня уездный городишка узнает, что такое настоящая, стерильная хирургия. И земству придется построить ему новую клинику, хочет оно того или нет.

Утро встретило Павловск тяжелым, серым небом и удушливым запахом гари, который накрыл всю окраину. От земской больницы остался только черный остов первого этажа, груды обвалившихся бревен и одиноко торчащая, расколотая пополам печная труба кухни, а также несколько печных труб отопления палат. Кое-где среди углей еще лениво вился сизый дымок.

Голова земской Управы, Филипп Егорович Баранов, стоял у забора, увязая дорогими лакированными сапогами в тверской грязи. Его круглое, сытое лицо сейчас было бледнее больничной простыни. Он судорожно вытирал пот со лба шелковым платком и едва не плакал.

Провинциальный город в России в конце девятнадцатого века управлялся на основе Городового положения тысяча восемьсот девяносто второго года — закона, который сочетал выборное местное самоуправление и жесткий контроль со стороны царской администрации. Главными частями этой системы были Городская дума, Городская управа и государственный губернатор.

Городская дума, это была выборный распорядительный орган, который решал вопросы бюджета, благоустройства и хозяйственных нужд. Гласных (депутатов) выбирали только те горожане, у которых было имущество и высокий размер налогов.

Право голоса имели лишь владельцы недвижимости и крупные торговцы. По закону тысяча восемьсот девяносто второго года круг избирателей сильно сократился, а мелкие ремесленники, рабочие и приказчики были лишены права голоса.

Городская управа, это была исполнительный орган, состоявший из городского головы и нескольких членов. Голова руководил и думой, и управой, а его кандидатуру утверждал министр внутренних дел или губернатор. Но власть городской управы была весьма условна. Губернатор и местная правительственная администрация имела право отменять любые решения городской думы, если находила их «незаконными» или «невыгодными» для государства.

Полиция города не подчинялась органам самоуправления. Городничий или исправник зависели напрямую от губернского руководства и отвечали за порядок, аресты и сыск.

Города жили на доходы от сборов с недвижимого имущества, трактиров, лавок, а также сборов за право торговли и извоза. Дума отвечала за мостовые, освещение (керосиновое или редкое электрическое), водопровод, базары, пожарную охрану, больницы и начальные училища. И вот поэтому Голова был безутешен.

Рядом, брезгливо приподнимая подол темно-синего суконного платья, стояла княжна Алина Николаевна Елецкая. На её груди тускло поблескивал золотой знак Коллегии Целителей. Вокруг её тонких пальцев то и дело пробегали короткие зеленые искры — она сканировала остаточный фон Эфира на пепелище.

— Это крах… Это чистый крах, матушка Алина Николаевна! — скулил Голова, едва не ломая пальцы в золотых перстнях. — Через три недели — уездный съезд. Из Твери сам губернатор прибудет! А у меня больница сгорела! Простолюдинам податься некуда, в тифозном бараке уже бунтовать вздумали! Если мужики с вилами к Управе пойдут — меня же места лишат! Сошлют в Тобольск!

Из черных руин больницы, кашляя и утирая засаленным рукавом нос, вылез уездный брандмейстер (начальник пожарных). В руках он держал обгоревшую железную заслонку вьюшки.

— Ну что там, Потап Савельич? — с надеждой в голосе крикнул Баранов. — Поджог?! Скажи, что поджог! На цыган спишем, лихих людей, или на конокрадов!

— Какой поджог, Филипп Егорович, помилуйте, какие конокрады? Какие цыгане? Откуда в больнице лошади? Что им там воровать? — угрюмо буркнул пожарный, сплевывая черную слюну. — Тут и слепому видно. Кладка в колене трубы кухонной от старости растрескалась. Сажу там, почитай, со времен Крымской кампании никто не чистил. Она вспыхнула, газы бахнули, трубу и разворотило прямо в чердачное перекрытие. Полыхнуло сверху. Земство ваше аварийный акт еще в прошлом годе подписывало? Подписывало. Деньги на чистку труб выделяли? Нет. Вот труба и прогорела. Ваша халатность, Филипп Егорович. Чистая.

Баранов схватился за сердце и тяжело опустился на полусгнившее бревно. Пожарный был прав. Судебное следствие живо раскопает, куда ушли деньги, выделенные на ремонт больничных дымоходов. Теперь его любовница, Николлета Харлампиева, его точно бросит! А он еще обещал ее в Париж свозить!

Алина Николаевна опустила руку. Зеленое свечение погасло. Как высший маг-целитель, она проверяла пепелище на предмет запрещенных огненных заклинаний или чернокнижных ритуалов. Но эфирный фон был абсолютно чист. Никакой магии. Обычный, примитивный, грязный огонь человеческого разгильдяйства.

— Пожарный прав, Филипп Егорович, — ледяным тоном произнесла княжна, повернувшись к Голове, — Магического вмешательства здесь нет. Ваше ведомство просто сгнило изнутри, как и эта лечебница.

— Алина Николаевна, голубушка! — Баранов едва не упал перед ней на колени. — Помогите! Назначьте целителей из Коллегии во временный барак! Хоть на месяц! Пусть мужиков заговорами да Эфиром подержат, пока мы новые бревна найдем!

Княгиня брезгливо поморщилась.

— Вы с ума сошли, Баранов? Чтобы члены Высшей Коллегии лечили крестьянские грыжи и вшивый тиф за земские гроши или бесплатно? Да нас Совет в тот же день патентов лишит. Ведь с каждого гонорара мы отчисляем туда процент. Эфир — для благородного сословия. У Коллегии нет на вас времени. Да и не поможет Эфир плебеям, Вы и сами это знаете! Да и что решит месяц? За месяц новую больницу не построить!

— А что же мне делать?! — взвыл Голова, — Куда мне триста больных в месяц девать?! Они же у меня под окнами дохнуть начнут!

Алина Николаевна Елецкая задумчиво посмотрела в сторону окраины города, где среди пожелтевших яблонь виднелась аккуратная крыша дома покойного лекаря отца это девки Дуньки. Ей уже донесли о том, что этот хамоватый лекаришка, вместе с этой вульгарной девкой, которую он, и в этом она совершенно уверена, пользует не только как медсестру, организовали какой-то частный прием! Но они забыли, что находятся на жаловании управы! Пора им об этом напомнить!

— Выход есть, Филипп Егорович, — медленно произнесла Алина, и на её губах появилась едва заметная, ехидная загадочная улыбка. — Ваш земский лекарь, Иван Петрович Зубов, времени зря не терял. Он еще до пожара организовал свою частную медицинскую лавочку в доме покойного отца своей медсестры. Там он открыл частную амбулаторию.

— Этот пьяница Зубов?! — Баранов вылупил глаза. — Да он же нигилист и смутьян! Доктор Штольц на него все время жалуется. Он под гласным полицейским надзором состоит! Подождите! Вам не кажется, что это очень подозрительно, голубушка! Он открывает частный кабинет, и тут же сгорает больница! А где кстати он? Сгорело вверенное ему учреждение, а его нет!

— Тут я! — ответил подошедший с Дуняшей хирург, — я был вчера когда полыхнуло. И все видел, и что мне теперь на этом пепелище делать? А я писал Вам докладные о засоре дымоходов. Последнюю за три дня до пожара. И на что Вы намекаете? Уж не считаете ли Вы, что это я поджег больницу? Хотите свое разгильдяйство воровство на меня списать? Да я Вас на дуэль за такое вызову! На скальпелях!