Её манера речи — певучая, с легким тверским оканьем, но без лишней деревенской шелухи. Она моментально впитывала новые хлесткие термины Зубова. Позже, пока старый фельдшер крестился при слове «асептика», Дуняша уже наизусть знала, где на полке лежит корнцанг, а где — зажим Кохера, и подавала их хирургу, ориентируясь по одному лишь движению его бровей.

Но главное, что было в Дуняше — её абсолютная, почти религиозная верность доктору. Она помнила прежнего Зубова — слабого, затравленного парня, которого ей было по-человечески жаль. Но новый лекарь — с ледяным взглядом опытного Бориса Борисовича и повадками хозяина операционной — зажег в её душе совершенно иной огонь. Для нее он стал высшим авторитетом, человеком, который спорит с самими магами и побеждает смерть куском стали. Ради него она была готова хоть в ад спуститься, хоть руки до крови карболкой скрести, лишь бы доктор снова сказал своё скупое:«Молодец, Дуняша! Отлично сработали». Но все это было позже.

— Тебе говорили, Дуняша, что ты настоящая красавица? — спросил ее восхищенный лекарь.

— Говорили, и многие даже свататься хотели! — гордо ответила девушка, — только не любы они мне. А замуж только по любви пойду. И любить буду всю жизнь! — она в упор посмотрела на молодого человека.

— Твоему избраннику можно только позавидовать! — улыбнулся молодой человек.

— А вы не завидуйте со стороны, доктор, — Дуняша задорно вскинула подбородок, но её голос дрогнул, — возьмите… да и проверьте сами, каково это! — выпалила она, но тут же испугалась собственной смелости, густо покраснела и принялась усердно разглаживать складки на платье.

Иван Петрович на секунду замер и его привычная маска сурового, повидавшего виды хирурга чуть не исчезла. Внутри него в этот момент боролись двое.

Один — пятидесятипятилетний профессор Борис Борисович из двадцать первого века, циник, у которого за плечами были тридцать лет тяжелейшего брака, развод и твердое убеждение, что крутить романы с подчиненными на рабочем месте — это должностное преступление и прямая дорога к бардаку в операционной.

Второй — двадцатипятилетний Иван Петрович, чье молодое, здоровое тело тут же отозвалось на призывный взгляд Дуняши бешено застучавшим сердцем. Кровь ударила в виски, а по коже пробежала волна жара. Юный лекарь тайно вздыхал по этой девчонке, и сейчас его былая память буквально требовала сделать шаг вперед и обнять её за крепкую, ладную талию.

Лекарь замолчал идя рядом выгадывая пару секунд, чтобы подавить гормональный бунт молодого организма. Посмотрел на Дуняшу — та шла ни жива ни мертва, щеки пылали свекольным румянцем, а сильные пальцы так яростно терзали несчастное платье, что ткань трещала.

— Проверить, говоришь? — мягко, но с некоторой отеческой хрипотцой в голосе произнес хирург. Он остановился, повернулся к ней, подошел ближе и осторожно, одними кончиками пальцев коснулся её подбородка, заставляя поднять голову.

Дуняша затаила дыхание, её лещиновые глаза распахнулись от испуга и сладкого ожидания.

— Ты девка редкая, Авдотья. Умница, красавица, и руки у тебя золотые, — тихо сказал хирург, глядя в её испуганное лицо. — Любому мужику за счастье будет такую жену в дом привести. И мне… ты тоже очень люба. Только видишь, какое дело…

Он отпустил её подбородок и они пошли дальше.

— Вчера я чуть не умер в кабаке. На том свете побывал, Дуняш. И вернулся оттуда совсем другим человеком. У меня сейчас в голове одна медицина, скальпели да микробы невидимые. Я войну магам объявил, земство против себя настрою. Больницу вот сейчас спалим… — он обернулся и невесело усмехнулся. — Вокруг меня сейчас щепки полетят, и искры начнут сыпаться. Опасно со мной рядом быть. Завтра меня Коллегия целителей сотрёт в порошок, и куда я тебя поведу? На каторгу в Сибирь?

Дуняша встрепенулась, краска сошла с её лица, уступив место упрямому, чисто тверскому выражению верности и преданности. Она сделала шаг к нему, сжав кулачки.

— Да хоть в Сибирь, Иван Петрович! Там тоже люди живут. И лекари хорошие нужны! Не боюсь я магов ваших! И каторги не боюсь, коли с Вами!

Мужчина посмотрел на неё — открытую, верную, готовую ради него прыгнуть в костер — и почувствовал, как в груди разливается забытое, непривычное для его старой циничной души тепло.«Эх, девочка… — подумал он. — Не знаешь ты, что перед тобой не Ванька-дурачок, а старый дед в моложавой шкуре». Но вслух этого сказать было нельзя.

— Ладно, — улыбнулся он уже шире, и в глазах его блеснул молодой азарт Зубова, — Ловлю тебя на слове, Авдотья. Но уговор такой: сначала мы построим клинику. Утрем нос этой зазнайке магичке и выбьем из земства новую больницу. Ты станешь лучшей операционной сестрой в Империи. А как только я буду уверен, что тверская земля твердо держится под моими сапогами… вот тогда мы и проверим, каково это — любить тебя всю жизнь. Идет?

Дуняша шмыгнула носом, поглядела на него с легкой обидой, но тут же согласно и часто закивала, снова заливаясь румянцем.

— Идет, Иван Петрович! Я ждать умею.

— Вот и отлично, — Иван Петрович мгновенно вернул себе деловой тон начальника, — А теперь давай твой дом смотреть.

Дом покойного лекаря, покойного отца Дуняши, представлял собой добротный, крепкий пятистенок из толстых лиственничных бревен на высоком подклете из дикого камня с мезонином. Он стоял на окраине городка, чуть поодаль от грязных центральных улиц, окруженный старыми яблонями. Иван Петрович оценил планировку наметанным взглядом современного профессора. Планировка идеально подходила для санитарного зонирования. В доме было два отдельных входа — парадный с высоким крыльцом и задний, через хозяйственный двор. Это позволяло разделить потоки пациентов и не смешивать чистую зону с грязной.

Хирург без жалости стал переделывать дом. И за две недели руками Дуняши и нанятых за пару рублей мужиков, он превратил жилой дом в первую в губернии стерильную амбулаторию. Она была разделена на несколько зон.

Первая зона, это были Сени и Приемный покой, или Грязная зона. Сюда пациенты попадали через парадную дверь. Просторные, холодные сени Олег Петрович приказал полностью освободить от сундуков и бочек с соленьями. Пришлось прорубить новое окно, для освещения. Потом здесь сколотили длинные лавки. Это была зона ожидания пациентов.

Далее, в бывшей горнице, обустроили приемную. Здесь Иван Петрович поставил большой дубовый стол отца Дуняши. На столе — журнал регистрации для ведения строгого учета и стеклянные чернильницы. По углам убрали все ковры, шкуры и тяжелые занавески, собиравшие пыль. На полу расстелили простую рогожу, которую Дуняша дважды в день заливала хлорной водой.

Здесь проводился первичный осмотр и сортировка. Пациентов с подозрением на тиф или чахотку (туберкулез) хирург заворачивал сразу, чтобы не заразить остальных.

Второй зоной была Перевязочная и Смотровая, так называемая условно-чистая зона. Следом за горницей шла небольшая комната с выходом вглубь дома. Ранее здесь была спальня лекаря-отца. Стены комнаты по приказу хирурга чисто побелили известью в три слоя (известь — отличный природный антисептик). Посреди комнаты встал прочный кухонный стол, который Дуняша трижды отскребла дегтярным мылом и облила крутым кипятком. Здесь Иван Петрович расставил шкафы со стеклянными дверцами. Внутри — аккуратные ряды баночек, подписанных строгим почерком: марганцовка, йод, сулема, карболовая кислота, эфир, хлороформ, жгуты и рулоны чистой вываренной марли. Тут вскрывали мелкие чирьи, обрабатывали раны, накладывали гипс и шины. Из этой комнаты вела тяжелая дубовая дверь в святая святых новой клиники.

Это была Третья зона: Операционная (Стерильная зона). Под операционную Иван Петрович забрал самую большую и светлую комнату дома — бывшую залу с тремя большими окнами, выходящими на южную сторону, что давало максимум естественного света. По требованию хирурга из комнаты вынесли абсолютно всё, включая иконы в тяжелых окладах, что вызвало тихий ужас у Дуняши, но доктор был непреклонен: «Бог в душе, а на окладах — микробы». Стены и потолок оголили до чистого дерева, соскоблили верхний слой древесины и покрыли специальным лаком на основе олифы, чтобы дерево можно было мыть. Окна вымыли спиртом.