Огромная русская печь занимала полкомнаты, и была покрыта глубокими трещинами, сквозь которые в помещение просачивался угарный дым. Пища варилась в гигантских чугунных чанах и медных котлах, зеленых от окисления и плохо отмытого жира. Разделочные столы,тяжелые дубовые, от времени и сырости сгнили посередине. В трещинах их древесины намертво въелись остатки старого мяса и капустных листьев.

Так как было лето, то стены и столы буквально шевелились от насекомых; тараканы падали с потолка прямо в кипящие щи, обогащая их белком, которого в этом вареве было очень мало. Если бы повара знали, что в другой Вселенной через двести лет европейские придурки будут рекламировать их употребление в пищу, они немало бы удивились!

В углах под лавками зияли крысиные норы. Крысы не боялись поваров и свободно грызли мешки с сухарями. Пахло гнилой капустой, прогорклым салом, сыростью и кислым тестом для дешевого ржаного хлеба. Бочки с квашеной капустой и соленой рыбой стояли тут же, подтекая и распространяя тяжелый дух.

Кухарка и кухонные мужики работали в грязных, засаленных фартуках поверх рваных рубах. Рядом с продуктами они часто курили махорку и утирали пот грязными тряпками, которыми протирали столы.

От увиденной картины хирурга чуть не стошнило.

— Иван Петрович! Вам плохо? — участливо спросила помощница, увидев его позеленевшее лицо.

— Мне очень плохо Дуняша, — сухо произнес ее начальник, — вот что я тебе скажу. Это не больница!

— А что же это? — всплеснула руками девушка.

— Это самый мерзкий гадюшник, который я когда-либо видел в своей жизни! — твердо заявил молодой человек.

— Так нешто Вы другие видели? — недоверчиво произнесла медсестра, — да и не говорили Вы ничего раньше такого. Может быть в Москве, когда учились?

— Не говорил, потому, что пьяным был все все время, — выкрутился лекарь, — вот что я тебе скажу. Эта больница в таком состоянии и есть самая главная угроза для здоровья тех, кто сюда приходит за помощью!

— Ну Вы прямо скажете, — обиделась за свое рабочее место, где до этого работал лекарем ее отец, после смерти которого, и прислали ему на замену Зубова, девушка.

— Вот скажи мне, сколько больных умирает в этой больнице из всех поступивших? — спросил хирург.

— Двое из трех, — вздохнула кастелянша, — бывало привезут, вроде бы ничего, а потом ему становится так плохо, что отходит! Так к нам и ложатся только когда уже никто им помочь не может!

— Я тебе вот что скажу, Дуняша, — тихо и спокойной произнес ее начальник, — стены этой больницы пропитаны страданиями и мучениями всех умерших тут людей. Это место сосредоточение самой черной магии! «и антисанитарии!» — добавил про себя доктор, — и есть только один способ избавиться от нее!

— Вызвать священника и магов? — тут же спросила девушка.

— Это не поможет! Слишком поздно! — мрачно ответил хирург, — место это проклятое. Было мне видение, что тут раньше капище идольское было! Где души невинные богу смерти язычники приносили. Боги те это место не забыли и души христианские продолжают похищать!

— А что же тогда делать? — удивилась Дуняша.

— Сжечь ее дотла! — глядя ей прямо в глаза ответил доктор, — сжечь, место осветить и построить на ее месте новую современную больницу.

— Сжечь? — глаза девушки стали круглыми, — так это же каторга! В Сибири!

— А убивать тут двух из трех больных? Это каторга бессрочная в Аду! В геенне огненной! — парировал молодой человек, — но если сделать все по уму, никто и не поймет, что это был поджог!

— А после того, как больница сгорит, Вы уедете в Москву и бросите меня тут? — поджала губы расстроенная кастелянша.

— Нет! Мне в Москву нельзя! — ответил лекарь, — я тут под надзором полиции. Пока будет строится новая больница, мы с тобой откроем свою частную врачебную практику! Пойдешь ко мне в компаньоны?

— В компаньоны? — загорелись глаза медсестры, — пойду! Я с Вами куда угодно пойду! — добавила она тихо, но хирург предпочел этого не услышать.

— Нам понадобятся деньги! — предупредил ее глава вновь создаваемой компании, в котором всегда жила коммерческая жилка, почти как у Остапа Бендера. Правда дальше уничтожение казенного спирта путем употребления внутрь, дело в его старом мире не шло.

— Я готова вложить пятьсот рублей! — ответила довольная Дуняша.

— Значит, так вот какой будет план! — стал излагать свою задумку доктор, и когда он закончил он задал ей вопрос:

— Дуняша, ты готова?

— Готова! — радостно кивнула девушка.

— Тогда идем смотреть твой дом! — предложил лекарь. Девушка убежала в свою комнату снимать передник и переодеться. А молодой человек вышел на улицу и вдохнул чистый воздух. Там он заметил Лукича. Он подозвал его и грозно спросил:

— Где мои часы, варнак? Сгною на кухне! Будешь у меня три раза в день пробу с харчей снимать! И не встанешь, пока все не съешь!

— Не губите Ваше Благородие! Не казните! Я там и дня не сдюжу! Разве ж такое можно здоровому человеку потреблять? Тока больным, чтобы они скорее того! — взмолился любитель всего, что не прибито гвоздями.

— Чего того? — нахмурился его начальник.

— Ну чтобы того, быстрее выздороветь! — выкрутился сторож, — Так нашлись, часы-то, Ваше Благородие! — закивал он головой, — вот как есть нашлись! В ваших старых штанах и нашлись! — и он протянул часы с цепочкой лекарю. Тот взял их, открыл крышку и нажав кнопку услышал бой.

— В моих или твоих штанах нашлись? Смотри у меня! Хорошо, — он положил их в карман жилета и прикрепил цепочку к специальной пуговице. В это время из больницы вышла переодевшаяся Дуняша. Она была необыкновенно хороша. Сейчас он смог рассмотреть ее получше. Дуняше едва исполнилось двадцать лет, и в её облике еще сквозила чистая, здоровая крестьянская порода, которую не успели вытравить ни больничная сырость, ни изнурительные ночные дежурства. Про таких в Тверской губернии говорили: «кровь с молоком». Лицо у нее было округлое, с мягкими, но четко очерченными скулами и легким румянцем во всю щеку, который разгорался каждый раз, когда доктор Зубов смотрел на нее слишком пристально. Глаза — большие, широко посаженные, цвета спелой лесной лещины, удивительно ясные и внимательные. В них не было привычной для местных простолюдинов забитости или глухого страха перед начальством; скорее — живой, цепкий ум и вечная готовность сорваться с места по первому приказу ее любимого начальника.

Предмет её тайной гордости были ее волосы — густая, тяжелая коса цвета спелой пшеницы, толщиной в хороший купеческий кулак. Когда Дуняша двигалась, коса мерно покачивалась по спине, доходя почти до пояса. Позже, по железному требованию Ивана Петровича, эту роскошь ей пришлось наглухо прятать под тугую белоснежную полотняную косынку, оставив на виду лишь чистый, упрямый лоб.

Роста Дуняша была среднего, но ладная, крепкая в кости. Сила в ней чувствовалась неженская — она могла в одиночку перестелить постель под тяжелым лежачим больным или удержать брыкающегося мужика во время перевязки. Её руки — с широкими ладонями и крепкими пальцами — сначала казались грубоватыми из-за постоянной стирки больничного белья в ледяной воде и чистки тазов щелоком. Но хирург потом быстро заметил, что двигались эти руки с удивительной, почти природной аккуратностью: Дуняша никогда не роняла склянки, не проливала микстуры и обладала редким даром легкого прикосновения, от которого затихали самые капризные пациенты.

До реформ Ивана Петровича Дуняша ходила в простецком холщовом сарафане поверх блеклой рубахи, подпоясанной узкой тесьмой, и стоптанных котах (кожаных туфлях без каблука). Сарафан вечно был забрызган то отваром ромашки, то каплями йода.

После «перерождения» доктора её облик радикально изменился. Зубов заставил её сшить из плотного отбеленного полотна закрытый, глухой фартук с нагрудником и нарукавниками, которые ежедневно вываривались в крутом кипятке. В этом наряде, строгом и непривычно чистом для грязного городишки, Дуняша стала похожа на вестника новой, непонятной эпохи.