— Правда? — заулыбалась девушка, — идемте завтракать! Вчера даже поужинать не успели! Вы совсем себя не бережете!

— Дуняша, а сколько денег эти варнаки нам вчера за Козыря оставили? — спросил лекарь, садясь за накрытый ею стол, — садись завтракать тоже со мной!

— Спасибо, но я уже поела! Вы не поверите, Иван Петрович! — возбужденно всплеснула руками медсестра.

— Ну и сколько? — улыбнулся хирург.

— Десять тысяч рублев! Ассигнациями! Я столько денег в жизни никогда не видела! — чуть ли не с испугом произнесла кастелянша, — и что с ними делать?

— Да, сумма большая! — нахмурился попаданец, — как бы он не потребовал с нас за такие деньги что-то непотребное! Ты вот что Дуняша, запиши в журнале, что это пожертвование от неизвестного, и отнести сегодня деньги в банк. Пусть все будет официально. Как этот купец Артамонов приедет, поедешь с ним вместе. Его деньги положишь, и эти тоже. На свой счет.

— Иван Петрович, — Дуняша запнулась, — неужели Вы не боитесь доверить мне такие деньги?

— А что, должен? — улыбнулся молодой человек, — пройми, деньги это всего лишь деньги, как пришли, так и ушли. А вот доверие, оно гораздо дороже! А тебе я верю, даже больше, чем себе!

— Я не подведу! — пообещала девушка.

Пролётка, запряженная влекомая парой упитанных гнедых, тяжело покачивалась на ухабах Тверского тракта. Внутри, кутаясь в подбитое лисьим мехом пальто, сидел доктор медицины Конрад Иоганович Штольц — официальный врачебный инспектор Тверской губернии и по совместительству старший лекарь городского ведомства Павловска. Он надел пальто не потому, что ему было холодно. Так он выглядел солидней и важней.

Штольц был человеком грузным, пятидесяти пяти лет, с холеной бородкой клинышком и золотым пенсне на шнурке. Свою должность он ценил за покой, стабильность и власть. В Павловске всё веками шло по заведенному порядку: богатые аристократы в случае недугов слали экипажи за магами-целителями в дворянское собрание, а простолюдины тихо переболевали и умирали в мерзких серых стенах земской больницы под присмотром горького пьяницы лекаря Зубова. До сих пор система работала идеально. Смерть мужика от горячки или заворота кишок никого не удивляла — такова воля Божья и законы природы.

Но за последний месяц этот порядок затрещал по швам. Сначала воскрес из мертвых пропойца Зубов! Штольц сам убедился, что его убили в пьяной драке и отправил тело в мертвецкую! А он вдруг ожил! Правда, нужно признаться, что он тогда был слегка подшофе после игры в карты у городского Головы. Может быть и обознался. Но вдруг, это его сам Сатана оживил отправил на Землю чинить свои гнусные замыслы? Такую возможность исключать было никак нельзя!

Потом сгорела городская больница для простолюдинов. Полиция не нашла следов злого умысла, прогорела труба на кухне. Хотя слухи ходили разные. Хорошо, что сам он был в это время в Туле, где у него были неотложные дела у его любовницы.

До Штольца стали доходить дикие, абсурдные слухи. Будто бы Ванька Зубов перестал пить, открыл частную практику, обзавелся чудными ножами и начал заживо кромсать людей, которые после этого… выживали. Писарь с лесопилки, которому раздробило ногу, вместо положенного антонова огня и погоста уже ходил на костылях. Баба-повариха с ущемленной грыжей, которую он, Штольц, лично приказал везти домой «помирать в родных стенах», через неделю сама пришла в управу за расчетом. А последней каплей стал слух, от которого у Конрада Иогановича задрожали руки. В частной амбулатории Зубова тайно лечилась сама княжна Елецкая со своей тёткой.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал Штольц, поправляя пенсне. — Или шарлатанство чистой воды. Магию Жизни они, видите ли, превзошли. Ножом! Курам на смех.

Пролётка остановилась у крыльца амбулатории Зубова. Штольц брезгливо поморщился от резкого, удушливого запаха карболки, который доносился даже до улицы. На крыльце курили двое крепких мужчин в глубоко надвинутых кепках — люди Козыря, негласная охрана, которую криминальный авторитет выставил вокруг своего спасителя. Они смерили инспектора тяжелыми, оценивающими взглядами, но препятствовать посещению амбулатории не стали.

Штольц решительно толкнул дверь и вошел в приемный покой. Внутри всё изменилось и было не так, как в старой больнице. Исчез привычный застарелый запах перегара, грязных портянок и сырости. Бревенчатые стены были добела выскоблены и пахли дегтярным мылом. На скамьях сидели притихшие крестьяне с чистыми повязками.

За столом сидел сам Иван Петрович Зубов. Бывший пьяница выглядел пугающе собранным. Свежевыбритый, в белоснежном, туго накрахмаленном халате странного, прямого покроя. Он что-то быстро писал в журнале перьевой ручкой, изредка задавая вопросы сидящему перед ним мужику с забинтованной рукой.

— Так, любезный, — не поднимая головы, сухо произнес Зубов. — Швы снимем через три дня. Рану не мочить, мазать дегтярной мазью, которую выдаст Дуняша. Следующий.

— Иван Петрович! — громко, с придыханием произнес Штольц, выходя на середину комнаты и снимая цилиндр. — Позвольте узнать, что за комедию Вы здесь разыгрываете? Что это за наряды? И на каком основании Вы занимаетесь частной практикой без согласования с со мной?

Зубов медленно поднял глаза. Взгляд лекаря — холодный, тяжелый, умудренный тысячами часов в операционных будущего — заставил Штольца на секунду осечься. Обычный земский врач так на инспекторов не смотрел. В этом взгляде не было ни капли чинопочитания. Только усталость человека, которому мешают работать.

— Конрад Иоганович, если не ошибаюсь? — Зубов спокойно отложил перо. — Сейчас я не занимаюсь частной практикой. Я выполняю свои прямые обязанности земского врача согласно уставу и договору с Земской Управой. Лечу вверенное мне население Тверской губернии.

— Лечите?! — Штольц подскочил к столу, багровея от возмущения. — Мне докладывают, что Вы вскрываете людям животы! Вы режете живых подданных Его Величества! Это не медицина, Зубов, это членовредительство и ересь! Без дозволения магической коллегии, без применения утвержденных синодом исцеляющих молитв… Вы понимаете, что я могу закрыть эту богадельню одним росчерком пера, а Вас отправить под суд за знахарство и чародейство?

В этот момент дверь послеоперационной палаты тихо скрипнула. На пороге появилась Алина Николаевна Елецкая. На ней был такой же простой фартук, испачканный в карболке, а в руках она держала металлический лоток с инструментами.

— Закрыть, говорите, Конрад Иоганович? — раздался её чистый, ледяной голос.

Штольц резко повернулся и едва не выронил цилиндр. Княжна? Дочь одного из самых влиятельных людей губернии, выпускница столичной Академии, стоит в земской грязи и держит медицинские грязные лотки?

— Княжна… Алина Николаевна… — инспектор судорожно поклонился, растеряв всю свою спесь. — Какими судьбами? Вы… Вы здесь?

— Я здесь учусь, господин инспектор, — Алина подошла к столу Зубова и аккуратно поставила лоток. — Учусь настоящей науке. И если вы посмеете написать хотя бы одну кляузу на Ивана Петровича, мой отец лично побеседует с губернатором о вашей служебной пригодности. Доктор Зубов спас мою тётю, Елизавету Аркадьевну, там, где наша «официальная медицина» оказалась бессильна.

Штольц переводил ошарашенный взгляд с сияющей столичным величием княжны на спокойного, как скала, земского лекаря. Ситуация мгновенно вышла из-под контроля. За спиной Зубова стояли не только воспрянувшие духом мужики и местная банда, но и высшая аристократия.

— Я… я лишь выполняю долг, — пробормотал Троицкий, отступая на шаг. — По закону Империи… полостные операции без магов запрещены… Это может быть расценено как осквернение плоти…

— Закон Империи, — Зубов поднялся из-за стола, оказавшись на голову выше инспектора, — написан для того, чтобы люди жили, Конрад Иоганович. А не для того, чтобы они тихо гнили на ваших глазах, пока Вы пересчитываете покойников для отчета. Хотите писать рапорт? Пишите. Но сначала нанесите визит княгине Елецкой и посмотрите на ее новое лицо. А потом решите, готовы ли Вы объявить войну её роду ради параграфа в старой инструкции.