— Безгрешными? — фон Штерн не просто поднял брови, он тихо, искренне рассмеялся, и этот смех прозвучал холоднее, чем сталь хирургического скальпеля. Он сделал медленный круг по комнате, шурша полами своего темного сюртука, и остановился у окна смотря на кипящий во дворе медный куб, — Дорогой мой лекарь… Вы превосходный ремесленник. Ваши «часы» и «шестеренки» звучат убедительно для толпы. Но в богословии вы, простите мне мою прямоту, — опасный невежда. Или… — взгляд инквизитора сузился до двух ледяных щелей, — сознательный еретик.

Он опёрся ладонями на набалдашник своей трости и подался вперед.

— Безгрешными, говорите? Неужели в тех краях, откуда Вы явились с вашими «рецепторами», отменили догмат о первородном грехе? Христос искупил наш грех, открыв врата Царствия Небесного, но он не сделал земную плоть безгрешной. Младенец плачет при рождении, потому что входит в мир, проклятый Богом после падения Адама. Земля сия — не райский сад, это чистилище, плавильный котел для душ.

Инквизитор перевел взгляд на молодых людей.

— Вы спрашиваете, ради чего человек должен терпеть боль? Боль — это не поломка шестеренки, доктор. Боль — это горькое, но спасительное лекарство для духа. Господь посылает её как испытание веры, как напоминание о нашей тленности и как епитимью за наши тайные пороки. Страдание усмиряет гордыню плоти. Когда человек корчится в муках, его разум оставляет суетные мысли о земном богатстве, о гордости, о… научном всемогуществе. В боли человек взывает к Богу. Он очищается через нее. Вы же, — фон Штерн указал бледным пальцем на соляной раствор, — предлагаете украсть у человека его крест. Отрезать боль, заглушить её, усыпить бдительность души, чтобы она, сытая и довольная, забыла о покаянии?

Он сделал шаг вплотную к хирургу, так что тот почувствовал тонкий запах ладана и дорогого табака.

— Избавив плоть от страданий, не обрекаете ли Вы саму душу на вечную гибель в сытости и не чувствии? Ответьте мне, мастер часовщик: если Ваш скальпель лишает человека возможности сострадать чужой боли через познание собственной… чьему промыслу Вы тогда служите? Богу… или Тому, кто хочет, чтобы люди уверовали, будто они сами стали как боги?

Фон Штерн замолчал, и в комнате воцарилась удушающая тишина. Было слышно только, как трещат березовые дрова в наспех сложенном очаге за окном и как монотонно, капля за каплей, стекает дистиллят из медного оловянного носа аппарата в стеклянную бутыль. Бандиты охранники замерли, переводя взгляд с изящной, черной фигуры инквизитора на хирурга в перемазанном фартуке. Старший непроизвольно положил руку на рукоять револьвера — спор явно заходил в те дебри, где людей обычно связывали и везли на костер.

Хирург почувствовал, как на спине выступил холодный пот. Ловушка захлопнулась: он действительно забыл, что для религиозного человека конца девятнадцатого века концепция «рождения безгрешным» — это чистой воды пелагианская ересь. Инквизитор поймал его на слове, как мальчишку. Если сейчас не перехватить инициативу, его признают дьяволопоклонником прямо здесь.

Хирург сделал глубокий вдох, заставил свои руки перестать дрожать и посмотрел прямо в ледяные глаза фон Штерна.

— Ваша проницательность восхищает, граф, — спокойно, без тени страха ответил хирург, сделав шаг навстречу инквизитору. — Я признаю, что выразился неловко. Я имел в виду не отсутствие первородного греха, а искупление вины перед Господом, открывшее нам путь к спасению. Но если вы хотите говорить о Священном Писании и воле Творца… Давайте обратимся к самому первому акту божественной хирургии.

Брови фон Штерна едва заметно дрогнули. Он не привык, чтобы подследственные цитировали ему Библию.

— Продолжайте, — сухо разрешил он.

— Книга Бытия, глава вторая, стих двадцать первый, — твердо произнес хирург, и его голос зазвучал под сводами комнаты, точно на лекции в академии. —«И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотию». Скажите мне, высокочтимый посланец трибунала: зачем Всемогущему понадобилось усыплять Адама? Разве Бог не мог вынуть это ребро у бодрствующего человека? Разве Адам не должен был страдать, очищая душу, по вашей логике?

Фон Штерн промолчал, но его пальцы сильнее сжали набалдашник трости.

— Господь, в Своей безграничной милости, — продолжал попаданец, наступая, — сотворил первый в истории человечества наркоз. И тем самым послал этим нам, его детям, божественный знак! Он избавил Свое творение от боли при операции, потому что боль — это не благодать. Боль — это крик плоти о разрушении. И если Творец показал нам пример, усыпив Адама перед иссечением ребра, то почему я, ничтожный Его слуга, должен заставлять людей страдать там, где медицина способна принести покой? Вы говорите, что я краду у человека его крест. А я скажу вам, что я возвращаю ему силы, чтобы он мог этот крест нести! Больной холерой, который исходит бредом и судорогами, не молится о спасении души, граф. Я это видел много раз! Он думает лишь о глотке воды и о том, как прекратить эти муки. В его разуме в этот момент нет места Богу — там только животный страх и боль. Я убираю боль, возвращаю ему ясный рассудок, и вот тогда — исцеленный, на своих двоих — он идет в храм и искренне, от всего сердца благодарит Господа за чудо спасения.

Старший бандит за спиной инквизитора шумно выдохнул, явно впечатленный библейским аргументом. Фон Штерн открыл было рот, чтобы разбить и эту линию защиты, но закончить мысль ему не дали.

Из угла приемной, где на топчанах лежали двое подручных Козыря, раздался страшный, утробный звук. Это был не просто стон. Одного из бандитов — молодого парня по кличке Рыжий — скрутило пополам. Его вырвало водянистой, мутной жидкостью, похожей на рисовый отвар — классический, безошибочный признак азиатской холеры.

— Док! — испуганно крикнул старший бандит, отступая на шаг. — Рыжему совсем худо! Он синеет!

Теологический спор мгновенно испарился перед лицом смерти. Хирург в один прыжок оказался возле больного. Фон Штерн, брезгливо прикрыв нос надушенным платком, медленно подошел ближе, наблюдая.

Парень выглядел ужасно. Кожа на его лице за какие-то пару часов стала пепельно-серой, глаза запали, вокруг них легли глубокие темные тени у которых было название «глаза Гиппократа». Когда хирург схватил его за руку, чтобы нащупать пульс, кожа на запястье осталась стоять складкой, не разглаживаясь — признак катастрофического, смертельного обезвоживания. Пульс был нитевидным, едва различимым. Из-за недостатка влаги в крови ионы кальция и калия вымылись из мышц, и икроножные мышцы парня свело такой страшной судорогой, что он закричал, но звук вышел слабым, хриплым — связки тоже высохли.

— Кровь густеет, сердце вот-вот встанет, — быстро скомандовал хирург. — Дуняша, быстро бутыль с дистиллятом сюда! Ту, что еще не остыла! Живее! И несем его в операционную!

Девушка выбежала из кабинета к аппарату и вернулась принеся тяжелую стеклянную бутыль. Хирург подхватил со стола весы. На глазах у изумленного инквизитора он отмерил ровно девять граммов чистой соли, высыпал её в литр теплой дистиллированной воды и тщательно взболтал.

— Что вы делаете? — холодно спросил фон Штерн из-под платка. — Это же просто соль и вода. Холеру лечат опием, каломелью и касторовым маслом. Так написано в циркулярах медицинского департамента.

— Ваши циркуляры убивают по восемьдесят человек из ста, — отрезал хирург, не оборачиваясь. — Опий парализует кишечник, каломель — это ртуть, она добивает почки. Парню нужна не отрава, а чистая кровь. Но я введу ему не эту смесь, а такую же, но стерильную.

Перетянув предплечье Рыжего резиновым жгутом. Вена почти спалась, её не было видно из-за потери давления. Но делать венесекцию времени не было. Хирург действовал вслепую, на опыте: точным, выверенным движением он проколол кожу и вошел в вену иглой, присоединённой к бутылке со стерильным физраствором.

— Держи бутыль выше его головы! — крикнул он Дуняше, — Вот так, не опускай!