Он поглядел.

— Тебя нынче чуть не снесло. Верно?

— Было такое.

— А знаешь, скольких нынче чуть не снесло? — Я тряхнул его. — Меня самого об леер приложило так, что я дышать не мог. У Антона шишка с кулак. Двоих протащило по палубе. Тут, Семён, всякого сегодня чуть не снесло. Оттого и шторм.

Он моргнул.

— Это не тебя ищет, — сказал я. — Это всех кидает.

— Дык она…

— А теперь про неё, — я не отпускал его. — Ты крещёный?

— Крещёный.

— Так на кого ты нынче полагаешься? На Господа или на бабу, что за пятак воск топит? Ты помнишь, что я тебе в июле объяснял? Как она это делает?

Дроздов помолчал.

— Что она так говорит, чтоб на всякое годилось.

— Верно. Дойдём мы домой — скажет, что отвела. Не дойдём — скажет, что предупреждала. Ей проигрыша нет.

— Помню, — прошептал он.

— И вот тебе последнее, — я поглядел ему в лицо. — Ежели ты сейчас пойдёшь на палубу и станешь думать про неё, ты за что-нибудь не ухватишься. И тогда она окажется права, только не потому, что нагадала, а потому, что ты сам себя не сберёг.

Он молчал.

— Понял ты меня?

— Понял, — сказал Дроздов.

Я налил ему той самой солёной воды, велел выпить всю кружку и посидеть под шканцами четверть часа.

— И вот что. Как отдышишься, пойдёшь на помпы.

— На помпы?

— На помпы. Там людей не хватает, и там качают все подряд. И работай, покуда я тебя не отпущу.

Он посидел, выпил и пошёл.

А я тут же выкинул это из головы, потому что снизу опять звали.

Я не поглядел, куда он пошёл, и не сказал ни слова квартирмейстеру. Просто отпустил человека и занялся следующим.

Течь заделали к шести утра.

Федотов вылез из трюма чёрный от смолы, с трясущимися руками, и сел прямо на мокрую палубу, и я дал ему воды.

— Держит, — сказал он. — Покуда держит.

Помпы качали ещё два часа и выбрали воду до нормы.

А к семи стало светлеть, и я, поднявшись наверх, увидел, что ветер упал.

Именно упал, а не кончился. Волна ещё шла высокая, и шлюп ещё кидало, но это уже была та качка, которую можно вынести стоя.

Шторм уходил.

На мокрой палубе, держась за леер, я глядел, как светлеет. Корабль был разбит и цел.

Одну шлюпку смяло, часть фальшборта унесло, снасти висели как попало, и чинить нам это неделю. Люди спали там, где сидели, прямо на палубе, привалившись к чему придётся.

Головнин всё ещё стоял на юте.

Он простоял двенадцать часов.

К восьми я обошёл весь корабль сверху донизу и сосчитал. Двадцать два человека.

Рассечения, ушибы, сорванные ногти, одна вправленная кисть, одно колено, которое будет болеть месяц, и три головы. Антон спал внизу, и я глядел его каждые полчаса всю ночь, и ничего у него не началось, и наутро он был здоров, зол и рвался наверх.

Ни одного перелома. Ни одного тяжёлого пациента.

И никого не потеряли.

Я записал это во вторую тетрадь и, признаться, посидел над этой строчкой дольше, чем следовало бы.

Двадцать два человека битых, и ни одного потерянного. Ноль, чёрт возьми.

Наверху закричали, и я вылез посмотреть.

По правому борту, далеко, в утренней дымке лежала полоса земли.

— Англия, — сказал кто-то рядом.

Я смотрел на неё, и мне было очень хорошо. Через день, может, два, мы войдём в Портсмут, где я сделаю одно дело, которое давно загадал. И, ежели терпения не хватит, осмотрю плечо Врангеля на день раньше срока.

По книгам мы должны были стать в Портсмуте уже десятого. Но опоздание в два дня так и продолжало быть.

Ко мне подошёл Скородумов.

— Андрей Ильич, я больных переписывал по вашему листу.

— И что?

— Дроздова нету.

Я обернулся.

— Как нету?

— А так. На помпах его не было, я спрашивал. Квартирмейстер сказывает, что тот к нему и не подходил вовсе. — Фельдшер помолчал. — И на палубе его давно никто не видел.

Дроздов исчез.

— Кто его видел последним? — спросил я.

Скородумов пожал плечами. Я пошёл к квартирмейстеру.

Квартирмейстер у помп стоял чёрный от смолы и слегка покачивался от усталости.

— Дроздов? Не было, вашбродь. Я бы приметил, у меня всякий на счету.

Пошёл спрашивать дальше. Прошка нашёлся в лазарете, при бадье и тряпке.

— Дык видал я его, вашбродь, — сказал он. — Ночью. Он к люку шёл, к трюмному. Я подумал, послали его.

— В котором часу?

— Дык кто ж его знает. Темно было.

Я взял фонарь. Трюм после шторма стоял мокрый и вонючий: сырое дерево, застоявшаяся вода на дне. Помпы её выбрали, но настил был скользкий, и по всему настилу лежала тонкая слизь.

— Дроздов! — позвал я.

Ответа не было.

Я пошёл вдоль правого борта, поднося фонарь то к пазам, то под ноги. Обошёл до кормового схода и повернул обратно другим проходом, между грузом и бортом.

Тут я и увидел.

Бочка стояла косо. Её сдвинуло на волне, и она сдвинула соседнюю, и между ними и обшивкой открылась щель шириной, может, в аршин. На настиле перед щелью был след: мокрая полоса, будто по настилу протащили мешок.

Я присел и опустил фонарь. В щели лежал сапог.

— Семён!

Ничего. Я поставил фонарь на настил, лёг на живот и полез в щель боком, упираясь локтями.

Дроздов лежал на боку, подтянув колени к груди. Правая рука подвёрнута под голову, левая свисала. Лицо было в тени, и я посветил на него фонарём.

Глаза были приоткрыты. Сердце моё пропустило пару ударов. Нет…

Я приложил два пальца под угол челюсти.

Пульс был — редкий, вялый. Я насчитал сорок пять ударов, может, сорок восемь. Дыхание поверхностное, с долгими промежутками. Одежда промокла насквозь и была холодной. Я тронул его руку, и рука не отозвалась.

Он пролежал тут всю ночь.

Я оглядел голову, не двигая её. Над правым виском вздулась шишка, кожа над ней была цела, крови не было ни капли.

— Прошка! — заорал я в трюм. — Людей сюда! Двоих! И одеял!

Люди пришли не сразу.

Я лежал в щели на боку, у самой обшивки, и держал пальцы под челюстью Дроздова, потому что мне надо было знать, не пропадёт ли этот пульс совсем. Он не пропадал. Шёл редко, с провалами, и в каждом провале я успевал подумать, что вот и всё.

Сверху загремели.

— Здесь! — крикнул я. — Между бочками, у борта!

Первым сунулся Наумшин. Он опустился на колени, заглянул в щель, и я увидел его лицо снизу, в свете фонаря, поставленного на настил.

— Живой?

— Живой, — сказал я. — Слушай меня и делай ровно то, что скажу. Бочку отвалить надо: она левее, за ней вторая — её крепление сорвало.

— Отвалим.

— Не спеши. Если она пойдёт на нас, я тут останусь с ним вместе.

Он ушёл, и я услышал, как он позвал ещё двоих и как в трюме заскрипел ганшпуг о настил. Бочка тронулась с тяжёлым звуком, и в расширившуюся щель упал свет.

Дроздов лежал всё так же. Я тронул его плечо.

— Семён, слышишь меня?

Веки дрогнули. Он не открыл глаз, но веки снова дрогнули, и я обрадовался этому больше, чем всему, что было со мной в эту ночь.

— Вашбродь, — сказал сверху Прошка. — Одеяла принёс. Три.

— Сухие?

Он замолчал.

— Прошка.

— Дык они все сырые, вашбродь. Всё сырое. Я из капитанского запаса не смею брать.

— Смеешь. Беги к баталёру, скажи от меня: нужны сухие одеяла, сколько есть. И к коку. Пусть греет воду, и пусть дадут мне четыре бутылки и шесть кирпичей на плиту. Кирпичи, не железо. Понял?

— Дык понял. Кирпичи и бутылки.

— Бегом.

Он загрохотал по сходу.

Я перевернулся на живот и выбрался из щели, обдирая локти о настил. Наумшин с двумя матросами стояли над Дроздовым и смотрели на него как на покойника.

— Перенесём на парусине, — распорядился я. — Расстелите вдоль его, вот тут. Теперь слушайте главное, и это не пустое слово: держать ровно. Голову, спину и ноги одной колодой. Не сгибать, не встряхивать, не хлопать по щекам, не тереть.