— Как это в одёже?

— А так. Не раздевается вовсе. Мы уж и смеялись над ним.

Я хмыкнул.

Ну, положим, это ещё ничего не значит. Про капитана нашего вся команда с уважением сказывает, что он в море вовсе не раздевается, спит в кресле одетым, а поднимается раньше всех. Мало ли какая у человека привычка.

— А на смотре он был?

Прошка подумал.

— Дык не было его на смотре, вашбродь. Он тогда с берега припас возил, я помню, его Арсений Кузьмич гонял весь день.

Не было на смотре.

Я стоял и катал это всё в голове, и мне делалось всё непонятнее.

Ссадину мне не дал промыть. Спит одетым. На смотре не был. В лазарет за месяц не заходил ни разу, а нынче явился впервые, да и то по чужому делу.

По отдельности любая из этих мелочей для меня ничего не значила. Мальчишка стеснительный, мальчишка дикий, мало ли таких.

А вместе они мне решительно не нравились.

Первое, что приходило в голову, — это болезнь. Прячет что-нибудь на теле, чего показывать нельзя, вот и не даётся, и на смотр не пошёл, и спит одетым. Такое я уже видел, и совсем недавно, у смолёной бухты каната.

Только вот беда.

Не сходится у меня эта болезнь. Мальчишка ест, не кашляет, работает целый день, бегает по трапам быстрее меня. Лицо чистое, глаза ясные. Ничего в нём нет от больного, ровным счётом ничего.

Была у меня и ещё одна догадка, до того нелепая, что я даже про себя её не произнёс.

И всё-таки что-то с ним не так.

Не так до такой степени, что у меня зачесалось между лопаток. А этому чувству я за много лет практики привык доверять больше, чем собственным рассуждениям.

Что-то в этом юнге неправильно, а что именно, я не понимаю.

И завтра же я выясню, в чём тут дело.

Охоту я начал с рассветом и к полудню понял, что охотник из меня дрянной.

Первый раз я подловил Ермакова у камбуза. Он нёс бак и шёл прямо на меня, и деваться ему было решительно некуда.

— Стой-ка. Руку покажи.

— Не могу, вашбродь, — сказал он, не сбавляя шага. — Герасим Иванович велел нести, ждут.

И прошёл мимо. Вежливо, спокойно, не убегая.

Второй раз я взял его на шкафуте, где он сматывал конец. Тут уж отговорки не было никакой, и я сел рядом на комингс.

— Ссадина твоя как?

— Заживает.

— Дай гляну.

Он размотал тряпицу и показал руку, и я даже растерялся. Показал он, я думаю, потому что рана уже выглядела прилично. Отказать вторично было бы приметнее, чем показать.

Ссадина у него заживала, и заживала правильно. Промыта, края чистые, корка ровная. Более того, промыли её чем-то путным, а вовсе не морской водой, и повязка лежала так, как её кладут люди, знающие толк.

— Кто перевязывал?

— Сам.

— Складно у тебя вышло.

— Чего тут складного, — он уже сматывал тряпицу обратно. — Тряпицу помочил да обвязал.

— А откуда чистую ветошь взял, если в лазарет не заходил?

— Да по случаю. Дозвольте идти, вашбродь, боцман хватится.

И ушёл. «По случаю» — единственный ответ за день, который прозвучал не гладко. Да и промывное на корабле бывает в двух местах, в лазарете и у баталёра, а в лазарет он не заходил. Стало быть, у баталёра. А баталёр у нас Арсений Кузьмич, и с ним я поговорю.

Третий раз я ловить его вовсе не стал. Просто пошёл следом и поглядел, как он живёт.

Работал он споро. Бегал по трапам легче меня втрое. С матросами говорил коротко и по делу, ни с кем не задерживался. Голос тонкий, мальчишеский, и на всякую шутку в свой адрес отвечал ровно так, чтобы разговор кончился.

И ни разу за весь день никто не хлопнул его по спине.

Вот это я отметил особо. Юнгу на корабле треплют, толкают, дают подзатыльники, и он от этого уворачивается со смехом, потому что так тут заведено. А этого никто не трогал, и я не понимал отчего, покуда не сообразил.

Он держал расстояние. Всё время, со всеми, ни на минуту не забывая.

Я стоял у грот-мачты и глядел ему вслед, и в голове у меня складывалось скверное.

Пугливый мальчишка прячется, я таких навидался. Он забивается в угол, отводит глаза, врёт неумело и попадается на втором же вопросе. А этот не прятался ни разу. Он уклонялся, и уклонялся мастерски. Всякий его ответ был вежлив, короток и правдоподобен. Всякий уход был по делу.

Так себя ведёт не робкий мальчишка.

Так ведёт себя человек, который держит оборону и знает, что ему есть что терять. И я это отчётливо видел.

И тут мне в голову пришла мысль, от которой я даже остановился.

А не от Компании ли он?

Евграф Саввич ведь сказал мне прямо, у телеги с известью, ласково и между делом. Что свет клином на мне не сошёлся, и на шлюпе есть кому передать поклон. Я тогда решил, что он меня попросту стращает.

А если нет?

Юнга ходит везде, я сам это наблюдал целый день. Носит воду в кают-компанию, таскает баки, бегает с поручениями. Его никто не замечает, потому что юнга есть предмет вроде ведра. Лучше не придумаешь, ежели тебе надо слушать.

Я стоял и раскручивал эту мысль дальше, и она мне нравилась всё больше, покуда я не поймал себя за руку.

Стоп, доктор.

Я сейчас подозреваю пятнадцатилетнего мальчишку в том, чем занят сам.

У меня в сундучке лежит тетрадь, куда я пишу для человека Компании. У меня есть бумага с подписью, по которой я обязан доставлять уведомления. Я уже сдал одно, пусть и пустое, и собираюсь сдавать дальше.

Я и есть тот самый человек, которого ищу.

Я постоял ещё немного, глядя, как Ермаков исчезает в люке, и пошёл вниз.

Хватит. С юнгой я разберусь позже, никуда он с корабля не денется. Сперва надо разобраться с собой.

Вечером я сел с тетрадью и стал размышлять над собственным положением, как раскладывал бы историю болезни.

Что имеем.

Сто двадцать рублей, взятых предшественником, я потратил до копейки на известь, мыло, уксус и полотно. Возврату они не подлежат, потому что их больше нет.

Бумага с моим обязательством доставлять уведомления лежит в запертой конторке трактира «Якорь».

Одно уведомление сдано. Пустое, но сдано.

Мы уходим двадцать шестого августа. Нынче седьмое.

И вот тут я обнаружил то, что не давало мне спать третью ночь.

Всё дело в сроке.

Сегодня, покуда мы стоим на Кронштадтском рейде, я могу пойти к Головнину и рассказать всё. Меня вербуют. Вот кто, вот чем держит, вот бумага, вот что я им сдал. Я не служил им ни дня и служить не собираюсь.

И как бы капитан ни рассудил, я в этом разговоре буду человеком, который пришёл сам. Худшее, что мне грозит, это списание на берег и долговая яма. Скверно. Но это ещё жизнь.

А теперь возьмём двадцать седьмое августа. Мы в море, берега нет, и я тот же самый человек с той же бумагой, только молчавший.

И вот тогда всё переворачивается.

Тогда я уже не признаюсь. Тогда я попадаюсь. Тогда каждый день моего молчания работает против меня, и любой донос, чей угодно, обращает подозреваемого в изобличённого. Списать меня некуда, оправдаться нечем, а два года в закрытом деревянном ящике с капитаном, который считает тебя предателем, это, я думаю, хуже долговой ямы.

Покуда признание можно сделать добровольно, оно чего-то стоит. Через двадцать дней моё будет стоить ровно ничего.

Я это записал и подчеркнул.

В прошлой жизни у меня было одно правило, которое я вбивал ординаторам годами. Есть операции, которые сегодня делаются легко, а через месяц не делаются вовсе. И когда такая перед тобой, ты не ждёшь удобного случая. Ты берёшь и делаешь, потому что удобного случая не будет.

Ну вот. Стало быть, идти.

Только идти надо не с пустыми руками.

Я расписал себе три задачи и честно признал, что решения нет ни у одной.

Первая. Деньги. Явиться к капитану и сказать, что я должен человеку Компании сто двадцать рублей, которых у меня нет, значит остаться должником и после разговора. Долг никуда не денется, Евграф Саввич никуда не денется, и всё, чего я добьюсь, это перестану быть тайным должником, а стану явным. Деньги надо вернуть.