Странная штука жизнь. Что в том веке, что в этом.

Вечером ко мне пришёл художник Тиханов с папкой.

— Андрей Ильич, я к вам с делом. Только вы не серчайте.

— С каким делом?

— Я вас нарисовал.

Он развязал тесёмки и стал раскладывать листы на сундуке, а я подсел ближе.

Первым лёг кузнец с верфи. Тот самый, у которого я вскрывал ногу, сидящий на чурбаке с вытянутой ногой, и лицо у него было такое, что я его сразу узнал.

Вторым лёг мальчишка из мучной лавки.

А третьим лёг я сам.

Я сидел на корточках спиной к художнику, склонившись над чьей-то рукой, и правое плечо у меня было поднято выше левого.

Я взял лист и стал разглядывать.

— Погодите-ка. У меня что же, плечо криво?

— Задираете, — виновато сказал Тиханов. — Вы, как работать начинаете, правое плечо задираете и голову набок кладёте. Всякий раз.

Вот те раз.

Сколько лет я простоял у хирургического стола и не знал этого про себя. И никто мне не говорил.

— Ещё что заметили?

— Дык много чего, — он оживился и полез в папку. — Вы, когда слушаете больного, глядите ему не в лицо, а на руки. Всегда. Я сперва думал, случайность, а после проверил, вы завсегда так.

Я поглядел на него.

— Михаил, а вам ведь берега заказаны.

— Они самые, — вздохнул художник. — Берега, народы, звери и растения. Я и рисую, у меня уж полпапки одних берегов.

— Так зачем людей?

Тиханов помолчал.

— А берега мне скучны, Андрей Ильич, — признался он вдруг. — Вот вам как на духу. Берег — он берег и есть, лежит себе. А человек всякую минуту иной.

Он собрал листы и вдруг сказал совсем другим голосом.

— Я, знаете, чего боюсь?

— Чего?

— Что не сдюжу, — он глядел в свою папку. — Два года ведь. Ни родни, ни угла своего, ни единого человека, с кем поговорить о своём деле. Господа офицеры со мной про живопись не станут, им не о чем. Матросы тем паче. А я так не умею, я привык, чтобы кто-нибудь глядел и говорил.

Я слушал и отмечал себе.

Отмечал я себе вовсе не жалобу. Отмечал то, чего он сам про себя не знает. Человек работает от рассвета до свечи, сидит один и держит внутри всё, что видит. И боится этого заранее.

И снова у меня мелькнули смутные воспоминания. Что-то я про этого художника помнил. Что-то нехорошее, вычитанное давным-давно.

Никак не вспоминалось.

— Слушайте, Михаил, — сказал я. — Давайте так уговоримся. Как что нарисуете, несите ко мне. Всё несите, и берега тоже.

— Так вам же неинтересно.

— Мне интересно. — Я поглядел на него. — И вот вам моё слово: глядеть буду всякий раз и говорить буду честно. Хоть один человек на этом корабле, а глядеть станет.

Тиханов посмотрел на меня и кивнул.

— Благодарствую, — сказал он.

Двадцатого августа, к вечеру, я закрыл свой счёт.

Чекрыгину за сутки стало легче. Боль собралась в один угол, живот обмяк, лоб остыл, и к полудню он попросил пить. Новицкий пришёл, пощупал, помолчал и сказал только: «Продолжаем по-вашему». Ни слова более, но я и этого не ждал.

А после обеда я ушёл на берег и работал до темноты.

Кузнец привёл шурина с рукой, из мучной лавки прибежал мальчишка, а под конец меня позвали к жене подрядчика, у которой третью неделю не заживал палец после занозы.

Домой, то есть на шлюп, я вернулся с тринадцатью рублями серебром и медью.

В лазарете, когда все улеглись, я вытащил свой мешочек и пересчитал всё, что в нём было.

Сто двадцать рублей. Ровно. Копейка в копейку.

Я сидел над этой кучкой при свече и, честно скажу, посидел намного дольше, чем следовало бы взрослому человеку.

Полтора месяца назад я нашёл эти самые сто двадцать рублей в чужом сундучке и понял, что купили за них меня самого. С тех пор я их потратил на известь и мыло для команды, заработал заново своими руками и теперь верну тому, кто их дал.

Ну что ж, Евграф Саввич. Пора.

Только вот тут начиналось самое трудное.

Отдать деньги мало, это мне сказали прямо. Подписка держится на долге, а долг держится на том, что его можно взыскать. Отдай при свидетелях, возьми расписку в получении, тогда бумага обращается в клочок, потому что взыскивать станет нечего.

При свидетелях.

И свидетели мне нужны чужие. Капитан особо на этом настоял, и настоял верно. Своего с корабля Евграф Саввич в грош не поставит, а при случае повернёт так, что подлекарь привёл дружка и оба врут.

Нужен чужой. Грамотный. Такой, чьё слово в Кронштадте что-нибудь весит. И такой, кто после не побежит рассказывать по гаваням, потому что огласка мне нужна не больше, чем ему.

Я стал перебирать и вычёркивать.

Аптекарь-немец. Человек хороший, ко мне расположен, грамотный. И робкий до крайности. Такой сядет писать расписку и трижды спросит, не выйдет ли ему беды.

Кузнец с верфи. Пойдёт хоть завтра и в огонь за меня полезет. Только неграмотен вовсе, крест ставит.

Приказчик из мучной лавки. Грамотен, да сам себе не хозяин, за спиной у него купец, которому это всё ни к чему.

Скородумов. Свой. Отпадает.

Литке. Офицер, дворянин, чистейший человек. Но его я в это дело не потяну ни за что на свете, потому что офицерская честь тут пострадает вернее всего.

Оставалось перебрать весь Кронштадт.

Я его перебрал и понял, что человек такой в этом городе есть.

И он только один. Осталось только придумать, как привлечь его к этому делу…

Утром я сразу же отправился к этому человеку. Купец Аникеев встретил меня в дверях сам, стоя, и это уже было новостью.

— Ну, лекарь, — сказал он вместо приветствия. — Ты мне объясни.

— Что объяснить, Пров Данилович?

— А вот что. — Он прошёл к столу и хлопнул ладонью по жбану. — Гляди. Вчера налили с вечера, и по сию пору половина стоит. А раньше я к утру два таких выпивал и лежал с сухим языком.

Я сел и стал слушать его доклад о своём здоровье.

Ночью встаёт раз, иногда два, а раньше бывало по четыре. Чирей на бедре закрылся, и новых нет. Кафтан, который перешивали дважды, третьего дня сел как надо. Голова прояснилась, и он вторую неделю сам читает счета.

Ходил он, кстати, тоже сам, без стенки.

— Ты мне вот что скажи. — Пров Данилович остановился передо мной. — Я пять лет по знахаркам да по аптекарям хожу. Чего я только не пил. И травы, и капли, и порошки по три рубля золотник. И всё без толку. А ты мне велел хлеб не есть, и оттого польза. Как это понимать?

Вопрос был законный, и объяснять надо было так, чтобы он понял и, главное, продолжал делать.

— А вот так, Пров Данилович. Ваша болезнь берёт своё прямо из вашей миски. Хлеб, каша, мёд, кисель. Всё это в теле обращается в сладкое. У здорового человека оно идёт в дело, а у вас в дело не идёт и остаётся гулять по крови. Оттого и жажда, и мочи много, и раны не заживают, и глаза садятся. Оттого вы и худеете, хотя едите за двоих.

— Стало быть, я сам себя травил?

— Каждый день, три раза. — Я поглядел на него. — А порошки ваши по три рубля золотник поправить этого не могли никак, потому что не в них дело. А покуда вы по караваю в день ели, хоть всю аптеку скупите — толку не будет.

Купец сел напротив и потёр щёку.

— Складно, — сказал он. — Ну а теперь говори, чего пришёл. Ты, лекарь, нынче не за тем явился, чтобы мне брюхо щупать. У тебя лицо просительское.

Вот тут я и понял, отчего этот человек нажил склады на Цитадельской.

— Верно. Пришёл просить.

— Денег?

— Свидетелем быть.

И я рассказал ему всё.

Про долг в сто двадцать рублей, который я взял. Про подписку с обязательством доставлять уведомления. Про то, что деньги я собрал и намерен вернуть, а бумага останется у него, и с ней надо что-то делать.

Аникеев слушал, не перебивая, и лицо у него делалось всё более мрачным.

— Нет, — сказал он, когда я закончил.

— Отчего?