Я впервые увидел эту машину целиком.

Сто тридцать человек в деревянном ящике длиной в полсотни шагов, и я среди них. Спят вместе, дышат одним воздухом, едят из общих баков, пьют из одних бочек и ходят в один гальюн. Между ними нет ни стен, ни расстояний, и всё, что попадёт к одному, за неделю обойдёт всех.

Два года.

Глядя на это, я думал не про цингу и не про горячку.

Я думал про то, что эта машина непременно где-нибудь сломается. Не сегодня и не завтра. А через месяц или через полгода, у мыса Горн или в тропиках.

И моё дело — угадать, где именно, раньше, чем она сломается.

Письмо я вскрыл поздно вечером, при свече, когда всё улеглось.

Сургуч отошёл легко.

Внутри я нашёл один лист, исписанный убористым почерком, аккуратным до последней буквы.

Писал профессор Медико-хирургической академии.

Начиналось всё с того, что этому профессору из Кронштадта написал аптекарь Карл Иванович, человек, давно известный и ему, и мне. И написал обо мне.

Тут я остановился и попытался всё обмозговать.

Аптекарь-немец с Господской улицы. Который отпустил мне хинную кору по старой цене. Которому я передал двух своих больных перед выходом и оставил бумагу по Аникееву.

Я и не знал, что он кому-то писал.

Дальше шло по существу, и написано было сухо.

Профессору сообщили, что подлекарь Вершинин, не имея законченного курса, лечит в порту людей всякого звания и лечит с успехом. Что о нём говорят на верфи и в купеческих домах. Что он в двух случаях распознал болезни, которые до него распознать не сумели. И что человек с такими способностями, оставленный в звании подлекаря, есть потеря для лекарского сословия.

Ниже стояло главное.

Профессор писал, что, как только я возвращусь из кругосветного плавания и представлю одобрительную аттестацию своего начальства и свидетельство об усердной службе, он готов ходатайствовать о допущении меня к лекарскому экзамену.

Минуя обычный порядок и вторичное прохождение курса. То есть минуя тот год или два на берегу, которыми меня пугал ещё Иван Иванович Завалишин.

Я дочитал до конца и остался сидеть. Читать про себя такое было странно.

За переборкой у меня скрипела пенька, наверху ходили, а Фёдоров посапывал на своей койке.

Вот, значит, как.

Я всё это время считал, что дорога у меня одна и очень длинная. Отслужить два года, вернуться, сойти на берег, добывать деньги, сидеть в Академии год или два и уже потом, если повезёт, сдавать.

А теперь мне писали, что можно иначе.

Я поглядел на надпись поперёк конверта.

«Вскрыть по отходе от берега».

Теперь понял, отчего так.

Прочти я это в Кронштадте, за день или за два до выхода, у меня в голове завелось бы одно: а не остаться ли? Ведь ходатайство уже есть, профессор меня заметил, и, может, оно и так сойдёт.

А человек, который написал эти четыре слова, был неглуп.

Условие в письме стояло ясно, я перечёл его дважды. Одобрительная аттестация начальства и свидетельство об усердной службе. Ни того ни другого не выдают тому, кто остался на берегу.

Значит, мне надо идти. Мало того, пройти эти два года так, чтобы Новицкий, который меня до сих пор изучает и молчит, в конце написал бумагу.

Я сидел над письмом, и меня разбирал самый настоящий, давно забытый азарт.

Полтора месяца я цеплялся за это место зубами. Меня списывали, меня покупали, мне грозили, и меня жалели. Я отбивался, выкручивался и считал каждый шаг, и всё это ради того, чтобы просто остаться.

А нынче мне впервые показали, куда я иду.

Я достал вторую тетрадь и открыл её на первой странице, где сверху стояло одно слово, написанное мною месяц назад.

«Ноль».

Ну вот. Теперь у него появилась цена.

Я не должен потерять ни одного человека.

Постучали в переборку, когда я уже задувал свечу.

Вошёл Прошка, и в руках у него была рейка.

Та самая, аршинная, с моими зарубками, которой мы третью неделю мерили воду в льяле.

— Андрей Ильич.

Я поглядел на его лицо и поднялся.

— Что?

— Никанор Иваныч прислал, — служитель протянул мне рейку. — Велел вам показать нынче же.

Я взял её и поднёс к свече.

Свежий мокрый след стоял высоко.

Гораздо выше, чем я привык видеть на рейде. Выше, чем позавчера, и выше, чем следовало бы при том, как оно шло всю последнюю неделю.

— Когда мерили?

— Дык только что, вашбродь. И перед тем в полдень мерили.

— И что в полдень?

Прошка сглотнул.

— А в полдень пониже было. Вот тут вот.

Он показал пальцем.

Я взял рейку и стал считать.

Между полуднем и полуночью прошло двенадцать часов. И за эти двенадцать часов воды у нас набралось больше, чем набиралось прежде за сутки.

От авторов: 22 августа в России отмечается День Государственного флага. Символично, что именно сегодня, в полночь после этого праздника, публикуется глава, в которой «Камчатка» отдаёт салют флагу, уходя в кругосветное плавание.

Под Андреевским флагом русские моряки уходили в океан, открывали земли и возвращались домой. Этот флаг — не просто полотнище, а знак чести, верности и мужества. Наш шлюп под таким флагом идёт вокруг света, и мы рады, что этот момент совпал с праздником.

А впереди ещё одна памятная дата: 26 августа, годовщина Бородинского сражения. Дата выхода «Камчатки» из Кронштадта совпала с пятилетней годовщиной этого события, и для экипажа это стало знаковым совпадением.

Поздравляем всех читателей с Днём флага! Пусть на вашем горизонте всегда будет попутный ветер, а под ногами — твёрдая палуба. С праздником!

Качанова я нашёл в трюме, при фонаре. Он сидел на корточках у льяла, искал протечки.

— Ну? — спросил я вместо приветствия.

— Баранки гну, — огрызнулся плотник. — Прошу прощения, господин подлекарь. Нету протечек. Второй раз лазаю.

— Совсем нет?

— Совсем, — он с трудом поднялся. — Я вам не мальчик. Я тридцать лет по трюмам ползаю. Пазы сухие, конопать держит, дёготь целый. Подводную часть щупал руками до самого киля. Нету течи.

— А вода? — спросил я.

— А вода прибывает, — сказал Качанов. — Вот вам и весь мой сказ.

Мы постояли и помолчали.

В любом веке это самый скверный разговор, какой я знаю. Есть беда, она растёт, и она не там, где её ищут.

— Никанор Иваныч, а шкиперу вы сказывали?

— Докладывал. Он велел глядеть дальше, — плотник хмыкнул. — А как я дальше гляну, ежели я уже везде глядел?

В прошлой жизни я слышал такое от коллег раз двести. Больной болеет, анализы чистые, и всё, что можно посмотреть, просмотрено дважды. Дальше врач начинает злиться и говорить, что больной симулирует.

А правда состоит в том, что смотреть надо было в другом месте.

— Дайте-ка мне ваши записи.

— Какие?

— Все за три недели. Прошка ведь мерил и писал?

— Записывал, куда денется, — Качанов порылся за пазухой и вытащил свёрнутые листы. — Вот. Мелом на переборке начинали, а после я велел ему на бумагу переносить.

Я взял бумаги и полез наверх.

В лазарете при свече я разложил всё перед собой и стал переписывать в столбик.

У меня были замеры за три недели, по два на день. Все они были выписаны в столбик, и всякий раз, когда я прежде на них глядел, я смотрел только на итог: прибывает воды больше или меньше.

А нынче я стал считать разницу между соседними числами.

Не сколько воды стало, а сколько её набралось между двумя замерами. И вот эти разницы я выписал отдельно.

И картина сделалась совсем другая.

На рейде приток шёл ровно и понемногу и убывал день ото дня, как и обещал плотник. Дерево набухало, пазы сходились, и всё тут было честно.

А вот с двадцать шестого числа, как мы вышли, началось иное.

Приток стал скакать.