За одни двенадцать часов набиралось столько, что мне впору было хвататься за голову. За другие двенадцать почти ничего, меньше даже, чем в лучшие дни на рейде.

Я пересчитал дважды, потому что не поверил.

Ровно та же картина, какую я видал у больных, которые жалуются, что им то худо, то ничего. Молодой врач в таком случае говорит, что больной путается. А старый спрашивает, что тот делал в те часы, когда было худо.

И вот тут я задал себе вопрос, которого на этом корабле не задал никто.

Что делал шлюп в те часы, когда прибывало?

Я сидел над своими столбиками и понимал, что ответа у меня нет.

Ветер, курс, галс, крен и погода. Всё это записывается по часам и лежит в одном месте.

В вахтенном журнале.

Куда подлекарю Вершинину ходу нет ровно никакого.

Мичмана Врангеля я перехватил утром у трапа, когда он сменился с вахты.

— Ваше благородие, дозвольте на два слова.

— Хоть на десять, — он обрадовался мне совершенно искренне. — Я, признаться, вас искал. Вы мне про переломы обещали рассказать.

— Помню. Покажу нынче же. Только у меня к вам сперва дело, и дело странное.

— Тем лучше.

Я изложил в четырёх фразах: вода прибывает, течи нет, числа скачут. И мне нужно знать, что делал корабль в те часы.

Врангель перестал улыбаться.

— Погодите. Вы хотите сличить воду в льяле с вахтенным журналом?

— Хочу.

— Зачем?

— Затем, что ежели приток зависит от того, как идёт шлюп, то течь не там, где её ищут.

Барон постоял, глядя на меня.

А потом сделал такое, чего я не ждал. Он вытащил из кармана огрызок карандаша и записную книжку.

— Диктуйте числа.

— Прямо сейчас, ваше благородие?

— А чего ждать? — искренне удивился он.

Мы просидели на бухте каната минут двадцать, и за эти двадцать минут я понял про этого человека больше, чем за все прежние разговоры.

Он не спросил меня, зачем это подлекарю, и не удивился, что медицинская часть лезет в корабельные дела. Он взял задачу и стал её решать, потому что задача была интересная, а прочее его не занимало вовсе.

— Так, — сказал он наконец. — Двадцать седьмого с полудня до полуночи много. С полуночи до полудня мало. Двадцать восьмого опять много.

— Именно, — кивнул я.

— И вы полагаете, дело в галсе?

— Я ничего не полагаю. Я хочу поглядеть.

Врангель захлопнул книжку.

— Журнал у вахтенного офицера, и мне его никто не даст. Я мичман, третий день на вахте. Если приду и попрошу, меня сразу спросят: с какой стати?

— А ежели попросить старшего офицера?

— Пойдёмте.

Он пошёл так решительно, что я едва поспевал за ним.

Старший офицер выслушал нас на шканцах и, как я и ожидал, ничего не понял.

— Вода в льяле? — он посмотрел на Врангеля, потом на меня. — Барон, это по плотницкой части.

— Плотник докладывал шкиперу и течи не нашёл, ваше высокоблагородие.

— Так пусть ищет дальше.

— Он искал дважды, — сказал Врангель.

Старший офицер перевёл взгляд на меня, и взгляд этот был холодный.

— А вы, Вершинин, тут при чём?

Вот это был вопрос по существу, и врать на него не следовало.

— Я мерил воду, ваше высокоблагородие. Три недели, дважды в сутки, по уговору с плотником. У меня есть все числа.

— Отчего лекарь меряет воду в льяле?

— Оттого, что в трюме мокро, а мокрый трюм есть первейшая причина болезней в дальнем плавании.

Сказал я правду, хотя и не всю, и звучала она достаточно скучно, чтобы её приняли.

— Гм, — сказал он.

И вот тут за моей спиной раздалось знакомое, ласковое:

— А я, признаться, дивился, отчего господин подлекарь у нас по трюмам ходит.

Филатов стоял в трёх шагах, приветливый и совершенно спокойный.

— Никандр Иванович, — обернулся старший офицер. — Вы что скажете?

— Да ничего дурного не скажу, — лейтенант развёл руками. — Человек радеет. Только вот занятно, Вершинин. Вы у нас и в трюме, и в провизионной, и на смотре при списках, и вот теперь в вахтенном журнале. Экой вы вездесущий.

Он сказал это с теплотой, и всякий услышал бы похвалу. Но не я.

— Такая должность, ваше благородие, — сказал я. — Мне за сто тридцать человек отвечать, а хворают они от того, что едят, пьют и чем дышат. Оттого и хожу.

— Резонно, — согласился Филатов и улыбнулся.

И отступил, потому что своё он уже сделал. Он вслух, при старшем офицере, перечислил все места, где меня видели.

— Ладно, — сказал старший офицер, которому всё это надоело. — Барон, выпишите ему из журнала что нужно. Под вашу ответственность. Сам журнал из рук не выпускать.

— Слушаюсь!

Переломы я показывал Врангелю в тот же день после обеда, и показывал на нём самом.

— Первое. Как отличить перелом от ушиба.

— По боли?

— Нет. Боль бывает страшная и при ушибе, — я взял его за предплечье. — Глядите, ваше благородие. Первое это вид. Ежели кость сломана и сдвинулась, рука или нога выглядит не так, как должна. Изгиб не там, где сустав, укорочение, вывернутая стопа.

— А ежели не сдвинулась?

— Тогда второе. Нажимайте вдоль кости пальцем, помалу, от здорового места к больному. При ушибе болит всё вокруг, а при переломе есть одна точка, на которой человек взвоет.

Врангель немедленно стал давить себе на голень.

— Не на себе.

— А как же учиться?

— На мне, — сказал я и подставил руку.

Он давил, а я объяснял, и это был первый раз за две жизни, когда я работал наглядным пособием.

— Третье, и самое важное. Что делать нельзя.

— Ну?

— Вправлять. Никогда, ни при каких обстоятельствах, покуда нет лекаря.

— Отчего же? — удивился мичман.

— Оттого, что вы не видите, куда пошёл осколок, — я показал у него на предплечье. — Кость ломается косо, и обломок острый. Рядом с ним идут жила и нерв. Вы дёрнете, чтобы поставить всё как было, и загоните этот обломок в жилу. И человек истечёт кровью изнутри, а вы этого даже не увидите, потому что снаружи целая кожа.

Барон помрачнел. Прозвучало это серьёзно.

— А что тогда?

— Обездвижить как лежит и не выпрямлять. Привязать к чему-нибудь прямому и жёсткому по всей длине, и обязательно захватить сустав выше и сустав ниже перелома.

— Отчего оба?

— Оттого, что ежели захватить только один, кость будет ходить при всяком движении, и обломки станут пилить мясо всю дорогу, покуда его несут.

Врангель молчал, и я видел, что он это себе укладывает.

— А ежели кость наружу? — спросил он.

— Тогда не трогать вовсе и не вправлять обратно, даже если очень хочется, — объяснил я. — Прикрыть чистым, обездвижить и звать меня бегом.

— Отчего не вправить-то? Она же торчит.

— Оттого, что вы вместе с ней загоните внутрь грязь. И через три дня начнётся антонов огонь, и придётся отнимать ногу, которая могла бы срастись.

Он подумал.

— Андрей Ильич, а откуда вы всё это знаете?

Вопрос этот мне задавали уже раз двадцать, и всякий раз я отвечал про книги. Только Врангелю врать не хотелось.

— Из опыта, — сказал я. — И из книг. И из того, что видел, как делали неправильно.

— Хороший ответ, — сказал барон.

Выписки из журнала Врангель принёс мне вечером, и переписаны они были чисто и разборчиво, с указанием часа.

Мы разложили их вместе с моими столбиками прямо на койке.

И картина стала понятна сразу.

Она вылезла так ясно, что я даже не поверил, и мы пересчитали заново.

— Правый борт, — сказал Врангель.

— Правый.

— Всякий раз, как мы идём левым галсом и кренимся на правый борт, воды прибывает вдвое, — он водил пальцем по своим строчкам. — А как перекладываемся, приток падает. Гляньте, вот тут. Двадцать восьмого перекладывались в шесть пополудни, и с шести до полуночи почти сухо.

— Сходится.

— Андрей Ильич, — сказал он медленно. — Так это выходит…