— Выходит, — сказал я.

И тут мы поглядели друг на друга, потому что оба поняли одно и то же и оба обрадовались, как дети.

Всё это время мы искали течь внизу, под водой. И искали правильно, потому что где же ей ещё быть.

А выходило, что она выше.

Есть у корабля полоса борта, которая на стоянке стоит сухая, над водой. Но стоит шлюпу лечь на борт, и эта полоса уходит в воду. И покуда он так идёт, она под водой, и через неё сочится. А ляжет на другой борт, и она снова над водой и сухая.

Оттого Качанов и не нашёл. Он ползал по трюму, щупал подводную часть и киль, и всё было честно сухо.

Он искал не там.

— Пойдёмте к плотнику, — сказал Врангель, вскакивая.

— Погодите, ваше благородие, — остановил его я. — Пойдём мы к нему вдвоём, и говорить будете вы.

— Отчего я? — удивился мичман.

— Оттого, что вы мичман, а я подлекарь. Ежели я приду и стану объяснять корабельщику, где у него течь, он меня выслушает и после возненавидит.

Врангель поглядел на меня с удивлением.

— А вам не обидно?

— Мне надо, чтобы дырку заткнули, — сказал я. — А чья это будет заслуга, дело десятое.

Плотник Качанов слушал барона Врангеля молча, и лицо у него делалось всё мрачнее.

Потом взял выписки, поднёс к фонарю и долго водил по ним пальцем.

— Батюшки светы, — сказал он наконец.

— Что? — спросил я.

— Так я ж и правда… — он поднял голову. — Я ж под водой глядел. Я выше и не смотрел вовсе. Кто ж выше-то глядит.

— Стало быть, поглядите теперь.

Мы отправились с плотником вдвоём — Врангелю это было не по чину. Искали довольно долго, на палубе к нам присоединился боцман Евдокимов и пара матросов.

Наконец, при фонарях, нашли паз в правом борту между шпангоутами.

Я полез туда вместе со всеми и ничего бы не разглядел, если бы не показали. Обыкновенная щель между досками обшивки, конопаченная, как и прочие. Только конопать в ней сидела дурно.

— Гляньте-ка, — Качанов ковырнул её ногтем, и оттуда выкрошилось. — Пакли мало положили. И дёгтем сверху замазали, чтоб не видно.

— Отчего так? — спросил я.

— Оттого, что торопились, — плотник сплюнул за борт. — Судно в одну зиму строили, я вам говорил. Конопатчиков нанимали кого попало, подённо. Вот кто-то и схалтурил, а сверху залил, чтоб приёмка не заметила. Оно ж сухое стоит, покуда корабль ровно идёт.

Он поднялся и вытер руки.

— Никиту сюда зовите.

Конопатил Никита Федотов.

Я стоял и смотрел, как он работает, и работал он красиво, как всякий человек, знающий своё дело двадцать лет.

Он разгонял паз железкой, выбирая гнилую паклю. Свивал новую прядь и загонял её конопаткой, слой за слоем, ударяя мушкелем, и всякий удар выходил одинаковой силы. Потом заливал горячей смолой.

Работал он с мокрой тряпкой на лице, как я велел в августе, и снимал её только затем, чтобы сплюнуть. Раза три его повело, но откашлялся он быстро и в лице не переменился. Это я отметил особо: месяц назад на этом самом месте его согнуло бы вдвое.

— Ну вот, — сказал Качанов, когда всё кончилось. — К утру возьмётся.

И тут заговорил боцман Евдокимов, стоявший у меня за спиной, у переборки, и следивший за всем процессом.

— А хорошо, что Никита с нами.

Все обернулись.

— Ты чего, Герасим Иваныч? — не понял плотник.

— Ничего, — боцман поглядел на Федотова, потом на меня. — Его ведь списать хотели. На смотре. Иван Иваныч грудную болезнь объявил и на берег его писал.

Он помолчал.

— Ежели б списали, кто бы нам нынче паз забил? Ты, что ли?

Качанов не нашёлся с ответом.

Федотов вытирал руки паклей и молчал, и на меня не смотрел вовсе.

А я стоял и честно испытывал то нехорошее удовольствие.

Оттого что приятно, когда твоя правота выходит наружу сама, и объявляет её кто-то другой, а ты стоишь в стороне.

Штаб-лекарь Антон Новицкий поймал меня уже ночью, когда я шёл из трюма.

— Вершинин, — коротко сказал он.

— Слушаю, ваше благородие.

— Который час?

— Не могу сказать.

— Второй час пополуночи, — сказал штаб-лекарь. — Пойдёмте.

Мы спустились в лазарет, и он сел на сундук, а мне показал на другой.

— Садитесь. Я вас нынче считал.

— Как это считали?

— А вот так, — ответил он. — Утром вы были при обливании. После у трапа с бароном. После на шканцах у старшего офицера, я это видел. После учили барона переломам, час без малого. После сидели с бумагами. После полезли в трюм и сидели там до полуночи. И в промежутках дважды обошли больных.

Он поглядел на меня.

— Спали вы сколько? — строго спросил он.

— Часа четыре, — признал я.

— А накануне?

Накануне я не спал вовсе, потому что вправлял плечо и после сидел над письмом.

— Меньше, — сказал я.

— Меньше, — повторил Новицкий.

Я, признаться, ждал другого разговора.

Весь месяц ждал, что однажды он выложит всё, что у него накопилось. Известь. Журналы. Недостача, восполненная уволенным лекарем. Живот Чекрыгина, про который я знал наперёд. Стеснительный юнга, которого я не дал раздеть. Косой свет, вычитанный у немцев.

А он считал, сколько я сплю.

— Ваше благородие, я справляюсь, — проговорил я.

— Знаю, что справляетесь, — он положил ладони на колени. — Вы, Вершинин, работаете за троих, и работаете хорошо. Оттого я вам и не мешаю.

— Тогда в чём дело?

— В арифметике. Мы идём два года. Двадцать четыре месяца. Первые дни плавания, и вы уже спите по четыре часа. А теперь скажите мне, что будет через полгода, когда мы пойдём вокруг Горна, и качать станет так, что вы стоять не сможете, и половина команды сляжет разом.

Я молчал.

— Скажу за вас, — сказал он. — Через полгода вы сляжете первым. И выхаживать вас буду я, а работать за вас будет Владимир Гаврилович, который работник прекрасный, но знаний ваших ему недостаёт. Вот и вся моя забота.

Тут он был совершенно прав, и я это знал.

Больше того, я это знал в обеих жизнях. Я сам говорил это ординаторам, которые оставались на вторые сутки и гордились этим. Я гнал их домой, отбирал истории болезни и объяснял ровно то же самое.

А сам оставался. Всегда.

— Слушайте распоряжение, — сказал Новицкий, и голос у него переменился. — С завтрашнего дня заводим очередь. Сутки при больных вы, сутки Владимир Гаврилович. Кто не при больных, тот спит и в лазарет не суётся.

— Ваше благородие, он…

— Он фельдшер с четырнадцатилетней службой, — перебил штаб-лекарь. — Он справится с обходом и с перевязкой, а ежели не справится, разбудит вас или меня. Дальше. Ночью к больным ходит тот, чья очередь. Не оба.

— Слушаюсь.

— И ещё. Ваши труды в трюме и по провизии я не запрещаю, потому что вижу в них смысл. Но они идут после сна, а не вместо.

Он поднялся.

И вот тут я решился.

— Антон Григорьевич.

Он остановился.

— Дозвольте вопрос не по службе.

— Дозволяю, — сказал он.

— Отчего вы это делаете?

— Что именно?

— Считаете, сколько я сплю, — объяснил я. — Прикрыли меня перед комиссией с известью. Не спросили ни разу про то, про что всякий на вашем месте спросил бы уже трижды.

Новицкий постоял у трапа, глядя в сторону.

— Оттого, что я один раз уже потерял хорошего человека из-за того, что вовремя не сказал ему спать, — проговорил он. — Хватит с меня.

Я ждал, что он скажет дальше. Продолжения не было.

— Спокойной ночи, Вершинин, — сказал штаб-лекарь и полез наверх.

Я остался сидеть на сундуке.

Он опять сказал мне ровно столько, чтобы я понял, что за этим что-то есть, и ни словом больше. В первый раз это было про то, отчего он пошёл добровольно. Теперь про человека, которого он потерял.

Два кусочка, и оба ни к чему не приставишь.

Ну что ж. Впереди два года.

Художник Тиханов пришёл на другой вечер, как мы и уговаривались.

Он принёс папку и мялся у порога, покуда я не усадил его силой.