— Вашбродь! — Он держался за косяк и дышал так, что не мог договорить. — Там… с берега… прибыл!

— Кто прибыл?

— Дык подлекарь! — выпалил Прошка. — С сундучком, с бумагами. Скородумов Владимир, из морского госпиталя. Сказывает, в плавание с нами идёт, назначен.

Я медленно отложил перо.

Скородумов. Тот самый, кого Иван Иванович просил у капитана мне на замену. Тот, которого капитан не взял, потому что оставил меня. Это было сказано вслух — при лекаре, при больном и при Прошке, — и с того дня прошло всего ничего.

Место при лазарете одно.

Так отчего же он приехал?

Ответа мне никто не дал. И ночью я его так и не увидел. А наутро он сам пришёл в лазарет.

— Скородумов Владимир Гаврилович, — представился он с порога и поклонился ровно так, как кланяются равному. — Фельдшер четырнадцатого класса. Мне бы к вам, Андрей Ильич, за наукой. Где у вас тут что лежит, я ведь корабля не знаю вовсе.

Фельдшер. Вон оно как.

Чин у него мой — четырнадцатый класс, тут мы вровень. А вот дорога у нас разная. Экзамен я провалил, но пересдать могу, и тогда я лекарь. Он фельдшерской школы, и ему в лекари ходу нет.

И вот тут я понял, зачем Иван Иванович его просил.

Завалишин много раз упоминал, что хочет Скородумова взять на мою замену. Теперь это было ещё понятнее: Скородумов — фельдшер, значит, никогда не подсидит Завалишина и не станет спорить о методе как равный по образованию.

Я оглядел вошедшего.

Лет тридцати, роста среднего, сложен плотно. Руки я отметил первым делом: крупные, ногти стрижены коротко и чисто. На левой кисти от большого пальца к запястью шёл старый рубец, белый и широкий. Лицо обветренное. Держался он свободно и не суетился, как суетился бы всякий, приехавший отбивать чужое место.

— Проходите. Вот аптечный шкаф, сундук под ним, ключ у Ивана Ивановича и у меня.

Показывал я ему хозяйство, а он глядел и хмыкал, и по этому хмыканью я довольно быстро понял, что дело своё он знает.

— Пилу-то заточить надобно, — сказал он, взвесив её в руке. — Тупой пилой кость не берёшь, а рвёшь. Человек лишнюю минуту под ней лежит.

— Согласен. Отдам слесарю на берегу.

— Да я сам подточу, ежели дозволите. У меня и брусок с собой. — Он повернул пилу к свету. — На «Диане» я её сам всегда правил, Иван Тимофеич меня приучил.

Интересный момент. Об этом я не знал. «Диана» — шлюп, на котором Головнин совершил своё первое кругосветное путешествие. Сейчас же на «Камчатке» мы готовимся уже ко второму.

— Вы на «Диане» с Василием Михайловичем ходили?

— Ходил. — Скородумов положил пилу и присел на сундук. — И в плену сидел, ежели вы про это. Не с капитаном, я на шлюпе оставался, но два года всё это видел.

И он стал рассказывать.

Говорил он мне про своё, про лекарское, плена почти не касался. Как в тропиках у них пошёл понос по всей команде, и он двое суток не спал. Про то, как в шторм у Камчатки марсовому оторвало три пальца и они с лекарем шили при двух фонарях, а шлюп клало так, что держались ногами. Про то, как у них кончилась корпия, и рвали рубахи.

Я слушал и ловил себя на том, что мне было интересно его слушать.

Передо мной сидел человек, у которого за спиной была та самая полевая практика, какой у здешних госпитальных лекарей нет и быть не может, и рассказывал он про неё просто, как рассказывают о работе. В прошлой жизни я таких брал к себе в отделение не глядя на бумаги.

Возненавидеть его не выходило.

— А сюда вас как определили, Владимир Гаврилович? — спросил я ровно.

— Через Медицинскую экспедицию. — Он полез за пазуху и достал сложенный лист. — Вот, извольте. Мне велено явиться и следовать в дальний вояж при шлюпе.

Я взял бумагу и внимательно прочитал.

Писано было казённо и коротко. Фельдшер четырнадцатого класса Владимир Скородумов назначается на шлюп «Камчатка» для следования в дальнее плавание. Ниже я разглядел подпись, дату и печать.

По спине пробежал холодок.

Передо мной фельдшер, который уже ходил в кругосветное плавание и знает своё дело. У него на руках бумага. С печатью и с подписью, из Медицинской экспедиции, которая и распоряжается всеми нами, медицинскими чинами.

А у меня что? У меня слово капитана, сказанное вслух в этом самом лазарете при лекаре, при Прошке и при лежачем Фёдорове. Это слово на «Камчатке» весит много. Только Медицинская экспедиция сидит в Петербурге и капитанских слов не слышала.

— Хорошая бумага, — сказал я и вернул лист.

— Обыкновенная. — Скородумов сложил её и убрал. — Андрей Ильич, я ведь вижу, о чём вы думаете.

— И о чём же?

— О том, что нас двое, а место одно. — Он поглядел на меня прямо и спокойно. — Я про то же думаю со вчерашнего вечера. Только решать не нам, а начальству. А покуда решают, работать всё едино надобно. Так что вы мне лучше покажите, где у вас корпия.

Ответ был честный, и мне он понравился. Именно это меня и беспокоило.

Уже у двери, когда он потянулся за шапкой, я заметил одну вещь.

Рука. Та самая, со шрамом. Когда он брал шапку с гвоздя, пальцы у него прошли мимо и ухватили со второго раза, и мизинец при этом мелко дрожал.

Мелочь. Человек мог отлежать руку. Я бы и не отметил, но привык отмечать всё подряд.

Надо запомнить.

Ивана Ивановича я застал уже в шинели.

Он собирал бумаги со стола, складывал их в кожаную папку и делал это быстро, не глядя ни на меня, ни на Прошку.

— Уезжаете?

— На берег, — коротко сказал лекарь. — По делу.

Я подождал, что он скажет дальше. Продолжения не было.

— Надолго ли, Иван Иванович? Мне бы знать, ежели больные появятся.

— Не знаю. — Он щёлкнул застёжкой. — Может, к вечеру, может, завтра.

Он оглядел мой лазарет, задержался взглядом на бочонке с известью у переборки, поморщился и договорил уже у трапа.

— Лазарет оставляю на вас. Вы подлекарь, а Скородумов фельдшер. Так что отвечать вам.

Красиво сказано. Если что случится, виноват буду я один. А если обойдётся, то распоряжался всё равно он.

Шинель мелькнула в люке, и на палубе застучали сапоги.

Прошка вынырнул из-за занавески и посмотрел на меня.

— Уехал.

— Вижу. Часто он так?

— Дык. — Служитель поскрёб в затылке. — На неделе третий раз. И всё бумаги с собой берёт.

Третий раз на неделе. Ну что ж, у всякого свои дела на берегу. Особенно у того, кто дёргается при слове «записать».

К полудню задуло с запада.

Большой рейд, как я уже знал, лежал открытым, и ветру там было где разгуляться. Шлюп на якоре стало забирать боком, и по палубе пошла та мелкая злая качка, при которой ничего страшного не делается, зато работать неудобно решительно всем.

Наверху шла обтяжка такелажа. Люди Евдокимова разносили тали, где-то стучали по железу, и в этом стуке я услышал крик.

Кричали коротко, одним голосом, как кричат от неожиданной боли.

Наверх мы взлетели вдвоём, я и Скородумов, и почти одновременно.

Матрос сидел на палубе, зажимая правый глаз ладонью, и раскачивался. Двое держали его за плечи, а третий отнимал руку от лица, и вот это мне не понравилось сразу.

— Не тронь! — гаркнул я, ещё не добежав. — Руки убрал!

— Михей Исаков, вашбродь, — доложил кто-то сбоку. — Окалиной ему в глаз стрельнуло, зубилом били.

Мы опустились рядом с ним.

— Веди в лазарет, — сказал Скородумов. — Тут и не разглядишь ничего.

С этим я спорить не стал.

Внизу мы усадили Исакова на сундук у самого света, под люком. Он тянул руку к лицу всякий раз, как её отпускали, и я в конце концов велел ему сесть на кисти.

— Слушай меня, братец. Тереть нельзя. Разотрёшь, и мы тебе ничем не поможем.

— Дык жжёт, вашбродь! — Он замотал головой. — Ровно уголь в нём сидит.

Скородумов уже налил в плошку тёплой воды и скручивал жгутик из корпии.

— Промоем да выберем, — сказал он деловито. — Я эдакого добра с полсотни повытаскивал. Верхнее веко выверну, там она и сидит, у самого хряща.