Он говорил спокойно и уверенно, и уверенность эта была заработанная. Он действительно повытаскивал их с полсотни, и я это слышал.

— Промоем непременно, — согласился я. — А после дозвольте мне поглядеть прежде, чем брать.

— Да чего там глядеть.

— А вот того, Владимир Гаврилович, что окалина не соринка.

Он поднял на меня глаза.

Я говорил тихо, потому что орать тут было незачем. Мы были равные по чину. Приказать друг другу не могли.

— Соринка сверху лежит и катается. А окалина летит горячая и острая. И она втыкается. Ежели она села в самой роговой оболочке, а мы её станем корпией сгонять да ланцетом поддевать, при качке и при свече, то мы ему глаз проткнём. И останется он на всю жизнь одноглазым, а мы с вами оба под ответом.

— На «Диане» я ланцетом брал, и ничего.

— И слава богу. — Я не отвёл глаз. — А ещё бывает, что её под веком нет вовсе. Вышла сама, а резь осталась от царапины. И тогда мы с вами будем полчаса ковырять здоровое веко и наковыряем беду на пустом месте. Или бывает, что их две.

Скородумов помолчал.

— Две, — повторил он. — Это как же вы наперёд знаете?

— Не знаю. Я предлагаю поглядеть.

Вот тут был самый тонкий момент. Ежели бы он упёрся, мне бы пришлось спорить при матросе, а это хуже всего.

— Ну поглядите, — сказал он наконец и отставил плошку. — Погляжу и я, что вы такое умеете.

Сперва мы промыли глаз.

Я лил тёплую воду от наружного угла к внутреннему, велев Исакову держать глаз открытым сколько может. Вода текла вместе со слезой, матрос дёргался, а Скородумов держал ему голову.

Потом я взял свечу.

— Владимир Гаврилович, свечу держите не перед лицом, а сбоку. Ближе и чуть снизу.

— Это ещё зачем?

— Затем, что прямой свет плоско ложится и на роговице ничего не разберёшь. А косой луч всякую неровность показывает тенью.

Он повёл свечу вбок, и я наклонился.

И увидел.

На роговице, чуть ниже и правее середины, я разглядел тёмную точку, и от неё в косом свете тянулась крохотная тень. А вокруг точки лежал тонкий мутноватый венчик.

Венчик этот я знал хорошо. Железо в глазу ржавеет быстро, и ободок вокруг него ясно мне говорил, что окалина въелась крепко.

В моё время её бы убрали за пять минут — с щелевой лампой, каплями и бором. Здесь у меня качка, свечка и ланцет для кровопускания. Значит, не сейчас. А сейчас — покой, повязку и ждать берега или штиля.

— Держите свечу. Теперь — веко.

Верхнее веко я вывернул, как положено, велев Исакову смотреть вниз. Отогнул край, завернул до самой складки и провёл взглядом по всей внутренней поверхности — от угла до угла.

Вторая была там.

Чёрная крупинка сидела в бороздке у самого верхнего края хряща, куда всякая дрянь и забивается; и с первого взгляда я её не разглядел бы вовсе.

— Вот она, ваша, — сказал я. — Владимир Гаврилович, снимайте. У вас рука вернее.

Он коротко взглянул на меня, свернул жгутик потоньше и снял крупинку с первого касания, чисто и мягко, не задев ничего вокруг.

Работа была хорошая. Я бы так не сумел, у меня нет его тысячи повторений.

— Полегчало? — спросил он матроса.

Исаков поморгал, помедлил и помотал головой.

— Легче, вашбродь, а всё едино сидит. Ровно песчинка под самым зрачком.

— Она и сидит, — сказал я. — Только вторая, и не под веком, а в самой роговице. Вот её мы трогать не станем.

Скородумов выпрямился.

— Как это не станем?

— А вот так. Она вошла неглубоко, вокруг неё уже ободок. Через день-два оболочка сама её вытолкнет с отёком. Они почти всегда выходят сами, ежели глаз держать в покое. А ежели полезем ланцетом на качающейся палубе, то дырка в оболочке останется навсегда, через неё пойдёт нагноение — и глаза не будет.

Соврал я наполовину. Ободок сам не уйдёт: его придётся снимать, и снимать чисто. Но не здесь и не сегодня.

— А ежели не выйдет?

— Тогда поглядим через два дня и станем думать при Иване Ивановиче. Он к тому времени воротится.

Он отошёл к переборке и потёр подбородок.

— Покой, стало быть, — сказал он. — А как вы его держать станете, покой этот?

— Повязкой. На оба глаза.

— На оба⁈

— На оба, — подтвердил я. — Глаза ходят вместе.Он здоровым поведёт — больной пойдёт следом, и всякий раз это будет проворачивать крупинку в оболочке. Один глаз завяжешь, толку не будет.

И вот тут он возразил мне по существу, и возражение было сильным.

— Андрей Ильич. — Скородумов заговорил тише и жёстче, — вы понимаете, что делаете? Мы через месяц без дня уходим. Всякие руки на счету, некомплект в тридцать душ, как мне Евдокимов сказал. А вы здорового мужика на два дня совсем выключаете. С завязанными глазами он не то что тали тянуть, он до гальюна сам не дойдёт. И спросят с нас, отчего у нас человек лежит, когда мог бы работать одним глазом.

Ответ у меня был готов, и я ответил в его же счёте, потому что одной медициной тут ничего не решить.

— Спросят непременно. Тогда посчитайте со мной, Владимир Гаврилович. Два дня работы одного матроса — это два дня. А матрос, ослепший на один глаз, списывается на берег, и вы теряете его на два года вместе со всей его выслугой. И взамен вам никого не дадут, потому что мы уже будем в море.

Он молчал.

— И ещё одно. — Я подошёл ближе и договорил вполголоса, чтобы Исаков не слышал. — Иван Иванович на берегу. Ежели мы с вами сейчас проткнём ему глаз, отвечать придётся перед ним, и сказать будет нечего. А ежели мы обождём два дня и глаз уцелеет, то нам с вами скажут спасибо. Осторожность оправдать можно всегда. Дырку в оболочке нельзя.

Скородумов долго смотрел на меня.

— Ловко считаете, — сказал он наконец.

— Так вы согласны?

— Я не согласен. — Он взял с полки полотно и стал отмерять на повязку. — Я уступаю и подчиняюсь. Это, господин подлекарь, разные вещи.

Повязку мы накладывали вдвоём, и он накладывал её ловчее меня.

Исакова мы уложили в тёмный угол, а Прошке велели кормить его с рук и водить, куда потребуется.

Уже когда мы всё прибрали и мыли руки моим раствором, Скородумов вдруг спросил, не поворачиваясь.

— Про косой свет вы где вычитали?

Я подставил ладони под воду и ответил, что где-то читал у немцев, а где именно, не упомню, потому как книг перечёл много.

— У немцев, — повторил Скородумов.

Больше он ничего не сказал.

К вечеру за мной прислали из кают-компании.

— Господина подлекаря просят вниз, — доложил вестовой. — У гардемарина Лутковского палец нарывает, а лекаря нету.

Кают-компания на шлюпе, вспомнил я, — это общая офицерская каюта в корме, столовая и гостиная разом, единственное место на корабле, где господа офицеры сидят у себя, а не по службе. Подлекарю там делать нечего, и зовут его туда ровно тогда, когда он зачем-нибудь нужен.

Я взял свой ящичек и пошёл.

За длинным столом сидели четверо, пятый стоял. В нос мне ударило табаком, свечным салом и чаем. На столе лежали карты, стояли стаканы, и посреди всего этого валялась раскрытая книга корешком вверх.

— А, Вершинин! — Литке вскочил первым. — Заходите, заходите. Вот, извольте видеть нашего мученика.

Мученик сидел на конце скамьи и держал руку на весу.

Феопемпту Лутковскому было лет четырнадцать. Он изо всех сил старался, чтобы это было незаметно. Ещё от двери я разглядел указательный палец правой руки: распухший до половины и багровый у ногтя.

— Ваше благородие, дозвольте руку.

Я взял его пальцы в свои. Кожа горячая, под ногтем сильное напряжение, ноготь синеет с краю. Мальчишка дёрнулся, но не пикнул.

— Занозили?

— Третьего дня, — сказал он сквозь зубы. — Тросом ободрал, а после под ноготь щепку загнал. Выковырял сам иглой.

— Иглу калили?

— Чего? — Он моргнул. — Нет.

— Вот оттого и нарывает.

За столом хмыкнули.

— Слыхал, Феопемпт? — Крупный офицер, сидевший ближе всех к окну, оторвался от книги и поглядел поверх страницы. — Иглу калить надобно. Век живи.