Вот, значит, куда вы ездите третий раз в неделю, Иван Иванович. И вот отчего у вас голос сорвался, когда я предложил записать разночтение в тетрадь. Не пропажи вы испугались.

Вы испугались бумаги.

А недостача, которую я нашёл, оказалась ваша и совсем свежая. И пополняли вы её из казённого припаса, который сейчас грузят на шлюп бочками и коробами перед двухлетним плаванием. Списывать в море легко. Лихорадка в тропиках спишет что угодно, а мёртвые не спорят.

Человек в сюртуке додал последнюю монету, а лекарь деньги в кошель не сунул. Он отделил часть и убрал отдельно, за пазуху, к бумагам.

Так откладывают не выручку. Так откладывают то, что кому-то уже обещано.

Я наблюдал за своим начальником и понимал, что держу в руках его судьбу. Могу прямо сейчас добыть доказательства того, что он обворовывает наш лекарский склад.

И как же в этом случае поступить?

Не успел я ответить себе на этот вопрос, как в ту же секунду я почувствовал спиной, что стою тут не один.

Ощущение было ясное. Не звук и не движение. Просто кто-то был сзади, близко, и стоял так же тихо, как я.

И тогда я обернулся.

За моей спиной стоял Илья Ермаков. Тот самый юнга, за которым я так тщательно старался следить.

И дальше я стал действовать на чистых инстинктах.

Первое, что я сделал, — это схватил его за плечо и уволок за угол.

Сделал я это раньше, чем сообразил, кого держу, потому что в тот миг важно было одно. Если Завалишин повернёт голову и увидит нас двоих, плохо будет обоим, и мне, пожалуй, хуже.

Мы вжались в стену пакгауза. Я держал его за плечо и чувствовал под пальцами, какое оно тонкое.

— Тихо, — шепнул я.

Он и не думал шуметь. Стоял неподвижно, дышал ртом и смотрел мимо меня, туда, где у стены заканчивался расчёт.

Шагах в пятнадцати от нас хлопнула дверь, потом на камне звякнула подкова, и всё стихло.

Я выждал ещё немного и отпустил плечо.

— Ты как тут оказался?

— По делу, вашбродь, — сказал Ермаков ровно. — Арсений Кузьмич посылал.

Ответ у него был готовый и, я думаю, правдивый. Только вот пакгаузы стоят в стороне от всякого дела, и человек, посланный за припасом, тут не задерживается.

— По делу, — повторил я. — А стоял ты за моей спиной четверть часа.

Юнга помолчал.

— Я вас на пристани приметил, — сказал он наконец. — Вы за угол свернули и притаились. Я и пошёл поглядеть.

— Зачем?

— Затем, что вы за мной третий день ходите, вашбродь.

Вот тебе и мальчишка.

Голос у него был спокойный, и ни вызова, ни страха я в нём не услышал. Лица его в темноте я не разглядел. По голосу же выходило, что он просто излагает мне мои собственные действия.

Врать тут было глупо, и я взял ту половину правды, которая мне годилась.

— Хожу, — согласился я. — И скажу тебе, отчего. У тебя рука вторую неделю не закрыта, а в лазарет ты не идёшь. Мне за здоровье команды отвечать, а не тебе. Загноится, и ты у меня ляжешь, а через одиннадцать дней мы уходим на два года. Вот и вся моя слежка.

Ермаков молчал.

Он не поверил, я это чувствовал. Но объяснение было такое, что придраться не к чему, и, главное, оно оставляло ему выход.

— Заживает у меня, — сказал он.

— Знаю. Видел. Хорошо перевязано.

— Да чего тут…

— Складно, я говорю, — я поглядел в темноту, где было его лицо. — Ладно. Теперь про другое.

— Про что?

— Про то, что мы с тобой оба сейчас видели.

Он опять замолчал, и молчание вышло долгим.

— Иван Иваныча, — выговорил он.

— Его. Ты знаешь, что он там делал?

— Не слепой.

— И что скажешь?

— А ничего не скажу, — спокойно ответил Ермаков. — Я юнга, вашбродь. Кто меня слушать станет? Скажу, а после сам и виноват буду.

В этом он был совершенно прав, и прав по-взрослому.

— Вот и славно, — сказал я. — Тогда уговоримся так. Ты никому не говоришь, что видел лекаря. А я никому не скажу, что видел тебя тут.

— Уговорились.

Мы пошли к пристани вместе, молча, и на полдороге я заметил одну вещь, о которой потом думал всю ночь.

Он шёл справа и чуть позади и всю дорогу держал между нами шаг расстояния, ни разу его не сократив. Когда нам пришлось обходить сложенные брёвна, он не протиснулся мимо меня, а обошёл кругом.

А потом я машинально сделал то, что делаю всю жизнь. Он оступился на мокром камне, я подхватил его под руку и тут же поймал пальцами запястье, чтобы заодно сосчитать пульс, потому что у меня руки жили своим умом.

Ермаков вырвал руку так, будто я его ножом ткнул.

— Не надо!

— Тише ты. Я пульс хотел послушать.

— Не надо, — повторил он глуше. — Я здоровый.

Дальше мы шли молча.

Я глядел ему в спину и складывал по одному. Не даётся осматривать. Не даётся трогать. Держит расстояние даже в темноте, где никто не видит. Спит одетым, на смотре не был.

Здоровый мальчишка, который шарахается от чужой руки на запястье. У меня снова на долю секунды мелькнула мысль — и тут же пропала. Нет.

Уже у самых сходней я сказал ему в спину:

— Слушай, Ермаков. Ежели тебе когда понадобится лекарь, а в лазарет идти не захочешь, приходи ко мне на берег. Я в порту лечу, у кузнечной артели меня всякий знает. Там ни лекаря, ни лишних глаз.

Он остановился. Постоял секунду, не оборачиваясь.

— Благодарствую, — сказал и полез в шлюпку.

Ночь я просидел с тетрадью и разложил своё положение на три пути.

Путь первый. Идти к капитану и доложить про лекаря.

Тут всё чисто и по уставу. Только я собирался идти к капитану совсем с другим делом, со своим собственным. И вот тогда выходит скверная картина. Подлекарь является с повинной и заодно приносит начальству чужую вину. Как это выглядит со стороны? Как торговля. Я вам голову лекаря, вы мне снисхождение.

Головнин такое прочтёт с первого взгляда, и после этого мне на его корабле веры не будет никогда.

Путь второй. Молчать.

Тогда через одиннадцать дней человек, который вывозит на берег хинную кору, уходит с нами на два года. И в тропиках, где лихорадка съест половину палубы, он будет списывать наш припас на покойников. А мёртвые не спорят.

Этот путь я вычеркнул сразу.

Оставался третий путь, и над ним я думал дольше всего.

Пойти к нему самому.

Грозить я не стану, торговаться тоже и денег не попрошу. Выложу ему всё, что знаю, и предложу единственный выход, при котором он уходит из этого дела на своих ногах.

И вот тут я сообразил, чего мне не хватает.

Я не знаю, зачем ему деньги.

Человек двадцать лет отслужил лекарем, и я за месяц не приметил в нём ни игрока, ни пьяницы. И вдруг он стал таскать казённое коробами, да ещё перед самым выходом, когда риск наибольший. Так себя ведёт не жадный человек. Так себя ведёт человек, которому припёрло.

А с тем, кому припёрло, можно разговаривать.

Я задул свечу под утро, так и не додумав до конца.

Пошёл я к нему на другой день, после обеда, когда в лазарете никого не было.

Иван Иванович писал. Я подошёл, стал у его столика и сказал ровно то, что заготовил.

— Иван Иванович, вчера ввечеру я был у пакгаузов на Купеческой.

Он даже голову не поднял.

— И что же?

— И видел, как вы передали человеку в тёмном сюртуке два штофа хлебного спирта, склянку опия и склянку хинной коры. И как он вам за это отсчитал деньги.

Вот тут он замер.

Завалишин не поднял головы и не пошевелился, и я стоял и глядел на его макушку, на седину в редких волосах, и считал про себя. На пятом счёте он сделал едва уловимое движение.

— Показалось вам, — сказал он.

— Иван Иванович.

— Показалось, — он поднял лицо, и лицо было пустое. — Темно было. Мало ли кто на кого похож.

— Свидетель есть.

Вот это его достало.

— Какой ещё свидетель?

— Такой, что стоял рядом со мной и видел то же самое. Имени не назову, и допытываться не советую.