Я лежал на подвесной койке, на верёвках. Склянки с лекарствами в шкафу были убраны за деревянную решёточку, чтобы не побились в качку. Аптечный шкаф был из тёмного дерева, явно ручная работа.

Значит, я лежал в некоем подобии лазарета на корабле.

И ещё речь парня.

«Дык, сверзились, за попом».

Так в моём времени не говорили даже в самой глухой деревне.

По отдельности каждую мелочь я мог бы объяснить. Вместе они складывались в диагноз, который мне очень не хотелось ставить.

Я приподнялся, переждал дурноту и дотянулся взглядом до переборки у шкафа. Там белел приколотый лист, исписанный от руки, красивым почерком с завитушками. Опись лазаретного имущества. Писарский почерк, ять через слово. А в самом низу дата.

«Июля 2 дня 1817 года».

Тысяча восемьсот семнадцатый год…

Больше в вертикальном положении я находиться не мог, а потому лёг назад. Меня заколотило, по спине пошла испарина, сердце зачастило. Телу надо дать пережить эту новость, хотя голове надо было оставаться спокойной.

Отставить панику, доктор. Работаем с тем, что есть.

А есть у нас вот что. Я умер и очнулся в чужом молодом теле, на корабле, за два века до собственного рождения. Звучит как бред, любой психиатр с удовольствием поставил бы мне диагноз. Только бред не пахнет дёгтем, не качает койку и не бьёт в колокол время от времени. Слишком уж подробно для бреда.

Значит, принимаем как рабочую гипотезу и живём дальше. Опасность теперь другая. Я ничего не знаю ни про место, где оказался. Ни про этого Андрея Ильича, в чьём теле я, по-видимому, нахожусь. И любой мой неверный шаг здесь заметят. А заметив, определят меня самое малое в лечебницу для душевнобольных. Про худшие варианты в этом веке я тоже наслышан.

Единственное моё преимущество, как ни странно, мой пробитый затылок. После такого удара провалы в памяти никого не должны удивить.

Наверное. Утром осторожно проверю на том самом парне.

А пока спать. Организму надо набираться сил.

Утро началось с запаха каши.

— Проснулись? — обрадовался вчерашний паренёк. — Я каши принёс, велено вас кормить, как глаза откроете. Кушайте, Андрей Ильич, кушайте, вам сила нужна.

Каша была ячневая, разваренная, с куском масла. Я принялся за еду, и осторожно начал свою разведку.

— Ты уж не серчай, любезный, — заговорил я между ложками. — Голова после удара как решето. Тебя как звать, напомни.

Удивительно, но сам я начал говорить на местный лад без каких-либо усилий. Похоже, память предыдущего владельца тела позволяла мне владеть этим языком.

— Дык Прошка я! — парень прижал ладонь к груди и, кажется, даже обиделся. — Служитель лазаретный, при вас же состою, почитай с самого прихода вашего! Неужто забыли?

— Кусками помню. Что-то ясно, а что-то как отрезало.

— Ох ты ж… — Прошка сочувственно поцокал языком. — А вы не пужайтесь, Андрей Ильич. Опосля эдакого удара, сказывают, иные и родную мать не враз вспоминают. У нас в деревне мужика бревном приложило, дык он опосля цельный месяц жену чужим именем звал. За это она ему чуть ещё раз по голове не ударила! Но отошло потом. И у вас отойдёт!

Вот и проверка, лучше не придумаешь. Моё оправдание действительно подходило в этом случае. Слава мужику с бревном!

— Твоими бы устами, — сказал я. — Ну, помогай тогда вспоминать. Судно наше как называется?

— Шлюп «Камчатка»! — с готовностью отозвался Прошка. — На кронштадтском рейде стоим.

Шлюп, значит. Я отправил в рот очередную ложку каши, чтобы за это время успеть немного подумать. Военный трёхмачтовый корабль, поменьше фрегата. Рейд, стало быть, это якорная стоянка против гавани. Кронштадт… остров-крепость под Петербургом, главная база флота. Пока всё сходилось с датой на описи.

— А снаряжают нас куда? Поход какой?

Прошка расцвёл на глазах.

— Дык кругом света идём! В вояж кругосветный! На Камчатку, в Америку русскую! Года на два, сказывают, наше путешествие выйдет. Оттого и грузимся денно и нощно, к концу августа выйти должны. Утонуть страшно, конечно, да капитан того не допустит. Сам Василий Михайлович командует!

— Василий Михайлович…

— Головнин же! — фамилию Прошка произнёс особым тоном. — Неужто и капитана запамятовали? Ох, беда с вашей головой, Андрей Ильич…

Головнина я помнил, много про него читал. Но подумаю об этом, когда снова буду наедине с собой. Сейчас важнее было другое.

— А я при лазарете кем состою? Ты вот служитель при мне. Сам-то я кто?

— Дык подлекарь вы! — Прошка всплеснул руками. — Помощник при Иване Ивановиче Завалишине, при старшем лекаре нашем. Он на всю команду один лекарь, а вы при нём.

Подлекарь. Помощник лекаря, фельдшер при враче, если перевести это на мой лад. Нижний чин, или же просто руки на подхвате. Я обдумал это, и сделал вывод, что всё не так уж и плохо. Я имею отношение к медицине, а ведь это моё дело.

Я читал записки Головнина, и помнил многие фамилии оттуда. Странно, не помню там лекаря по фамилии Завалишин…

— А Иван Иванович у нас… — начал я.

Прошка вдруг заёрзал на сундуке.

— Вы кашу-то доедайте, Андрей Ильич…

От меня это не укрылось.

— Прошка. Что ты ещё не досказал? Честно ведь говорю, вообще ничего не помню. Договаривай давай!

— Ну… — он вздохнул и всё-таки ответил. — Вы только не серчайте. Иван Иванович вас не жалует. Опосля того случая в госпитале особенно. Он вас и к делу лазаретному не подпускает, вы бумаги переписываете да сундук аптечный считаете… Забыли?

— О каком случае в госпитале ты говоришь?

Парень прикусил язык и уставился в пол.

— Не моего ума дело, — пробормотал он. — Вы уж сами… Ой, мне ж бельё принимать надобно!

Он забрал у меня пустую миску и тут же выскочил за дверь.

Я остался сидеть с новой информацией. Случай в госпитале, про который служитель боится говорить вслух. Лекарь, который меня не жалует, причём настолько, что об этом знает даже прислуга. Всё это очень полезная информация.

Ответ пришёл ко мне сам, раньше моих версий.

Меня накрыло чужой памятью. Белый зал морского госпиталя. Визг пилы по кости. Чей-то крик сквозь кожаный ремень, зажатый в зубах. Брызги крови на моём фартуке. Пол уходит из-под ног, потолок валится набок, и следом накрывает жаркая волна стыда.

Стыд был чужой. Стыдился прежний хозяин тела, и вместе со стыдом в меня перетекло его знание. Испытания на степень лекаря он не выдержал. На практической части, при ампутации, лишился чувств, и конференция академии степени ему не дала. Поэтому он и выпущен подлекарем, а не полноценным лекарем. Не выдержал вида крови…

Повторное испытание дозволяется пройти по прошествии службы и по одобрительной аттестации начальства.

Стыд я прогнал. Мне он ни к чему, это был стыд предыдущего владельца тела. А вот информацию из этого воспоминания я извлёк.

По аттестации начальства. Моё начальство здесь это Иван Иванович Завалишин. Человек, который меня не жалует настолько, что об этом судачит даже прислуга.

Вот и цена того обморока. Моя будущая степень, выход из нижних чинов, вся здешняя карьера упирается в подпись человека, которому я противен. Хорошенькое наследство мне досталось, ничего не скажешь!

Иван Иванович пожаловал после полудня, и я услышал его раньше, чем увидел.

— … а ежели простыни опять сырые, я тебя, братец, самого в котёл заместо белья засуну! — прогремело за переборкой, и в лазарет вошёл сухой человек лет пятидесяти в тёмном форменном сюртуке.

Я невольно принялся его осматривать. Кожа землистая, веки набрякшие, белки с желтизной. На пальцах правой руки бурые табачные пятна. Печень пошаливает, сон дурной, и характер судя по всему тоже не сахар.

— Очнулись, — сказал он вместо приветствия. — Извольте сесть, Вершинин. Осмотрю.

Осматривал он по всем правилам своего века, и я следил за этим с жадным любопытством. Пальцы легли на моё запястье, глаза на песочные часы из сундучка. Пульс он считал долго, шевеля губами. Потом оттянул мне веки, по очереди, поворачивая моё лицо к свече. Велел показать язык. Ощупал затылок, шишку помял так, что у меня искры посыпались из глаз.